— Это бедствие, а не погода, — согласился генерал. С пола тянуло холодом, и он поджимал то одну, то другую ногу. — Только я сочувствовать не умею... Вот именно... В твое положение входить не стану.
Командующий положил трубку, сел на край кровати и начал раздеваться. Ему не нравилось собственное постаревшее тело, постоянно ныне напоминавшее о себе, и, разоблачаясь, он старался не смотреть на него, на грузный живот, на грудь с поседевшей, как будто намыленной, растительностью. Вытянувшись под одеялом, он испытал на минуту сладостное чувство физического покоя...
«Кап... кап... кап...» — услышал он легкое постукивание дождя.
— Будь ты неладен! — пробормотал Рябинин.
Он с беспокойством подумал, что вода в Лопати, протекавшей на фланге его армии, поднимется за ночь еще выше. Правда, он приказал обследовать и укрепить дамбу, оберегавшую долину реки, однако размеры паводка предусмотреть было трудно.
Как у многих старых людей, сон Рябинина был короток и приходил не сразу. Генерал боялся, что вообще не уснет этой ночью, если не справится со своими тревожными мыслями. Чтобы не думать о дивизиях, двинувшихся уже на исходные рубежи атаки, он снова надел очки и взял газету. В доме было тихо, слабо сияли никелированные шарики на изножий кровати, равномерно тикали ходики на стене. Рябинин терпеливо читал статью за статьей, время от времени поглядывая на окно. Там беспорядочно, чуть слышно шумел дождь. Стараясь не раздражаться, Рябинин отложил газету, прикрутил свет в лампе и закрыл глаза. Тотчас же в голове его, словно выпущенные на волю, замелькали обрывки приказов, отданных сегодня, лица людей, рапортовавших ему, вспомнились недавние заботы, невысказанные опасения...
«Надо спать», — беззвучно пошевелил губами генерал, сжимая веки. Спустя некоторое время ему действительно удалось заснуть. Но это был пугливый стариковский сон, лишь слегка касающийся седой головы. Командующему чудилось, что он все еще слышит голос, повторяющий одно и то же:
«Погода меня режет, погода, погода...» Было неясно лишь, кто это шепчет: начальник артиллерии или Уманец, член Военного совета?
«Бедствие, а не погода», — отвечал командующий, и собственные слова казались ему гневными, суровыми, уничтожающими. Он что-то еще говорил и, не понимая своих речей, испытывал, однако, полное удовлетворение. Иногда он почти просыпался, и шарики на кровати начинали мерцать, как сквозь туман.
«Кап... кап... кап...» — постукивал кто-то возле его головы, и генерал чувствовал неотчетливую тревогу.
«Надо вставать», — думал он и медлил, пока не переставал слышать. Он открыл глаза ровно в пять часов, как и наметил, ложась в постель.
Одевшись и накинув на плечи пальто, генерал вышел в сад, примыкавший к дому. Начинало светать; безлистные низкие яблони с искривленными ветвями толпились в посеревшем воздухе. Командующий медленно прошел по размокшей тропе к невысокому заборчику. Сад был расположен на краю возвышенности, и отсюда смутно виднелась огибавшая ее полузатопленная дорога, — три тягача тащились там, волоча тяжелые длинноствольные пушки. Командующий — высокий, тучный, в просторном пальто — смотрел сверху.
Машины ревели, задыхаясь, и малиновый огонь рвался из выхлопной трубы. Люди, едва различимые, скользили по обочинам и таяли в сумраке; тягачи скрывались в нем один за другим.
Генерал, подняв голову, пристально глядел им вслед. В бесцветной, водянистой тьме вспыхнул и погас розовый огонек, но еще долго был слышен частый стук перегретых моторов. Командарм пристально смотрел на запад, как будто хотел увидеть свою армию, десятки тысяч людей, сосредоточившихся в тумане, множество машин и орудий.
«Режет меня погода, режет», — подумал он, и малоподвижное лицо его стало жестоким. Как ни велика была его тревога за исход сражения, именно в эту минуту он перестал колебаться, так как почувствовал ярость. Он тяжело вздохнул и поджал большие бледные губы. Его лично задевало это сопротивление стихии, с которым он боролся тем упорней, чем оно казалось опаснее. Мера его требований к своим войскам уже не определялась тем, что было известно командарму о человеческих возможностях. Как и все люди, Рябинин судил о других по самому себе. А сейчас его вела гневная воля, та, что крепнет в препятствиях, ожесточаясь вместе с ними.
