Комбат решил лично поднять в атаку своих солдат. Все, чем он располагал, было сосредоточено уже в одном заключительном усилии. Если бы старшему лейтенанту сказали, что перед ним вся немецкая армия, — он так же напал бы на нее, получив приказ. Но странное чувство, словно он что-то забыл или чего-то не сделал, мучило Горбунова. Он так и не догадался, что это было сожаление о жизни, которую он не успел прожить. Сейчас Горбунов направлялся туда, где ему, видимо, суждено уже было остаться. Поднять людей в огне, бушевавшем впереди, если даже кто-нибудь там уцелел, казалось невозможным.
На полдороге к овражку, в котором находился Лукин, старший лейтенант увидел, что немцы переносят обстрел в глубину. Вероятно, они решили, что с атакующими, залегшими в поле, уже покончено. Теперь железный грохот слышался в лесу, откуда только что вышел Горбунов. Впереди же наступил неожиданный покой — низкая, полузатопленная равнина простиралась там, темная, как туча над ней, уползавшая на запад. И Горбунов сразу заторопился. Он бежал по воде, и холодные брызги обдавали его лицо. Если немцы ошиблись и его люди все-таки уцелели, Горбунов действительно мог атаковать. Перед ним снова блеснула надежда, пусть очень слабая. Оставались еще, правда, проволочные заграждения, стрелковый огонь, пулеметы, но все это казалось менее страшным. В непредвиденной милости случая Горбунов учуял доброе предзнаменование...
«Скорей, скорей... — подгонял он себя. — Если там я найду живых, мы еще сможем пройти... Надо только добежать, только успеть, пока немцы не ожидают удара...»
И старший лейтенант рвался вперед. Теперь надо было поднять людей, — в этом заключался весь секрет успеха.
По овражку текла высокая вода; люди — живые люди! — сидели в ней, держа на весу оружие. Горбунов соскочил в укрытие, и быстрое течение ударило его по ногам. Он издали увидел Лукина, обрадовался и тут же удивился. Комиссар вставал из воды, подняв в вытянутой руке пистолет.
«Что это с ним?» — подумал старший лейтенант.
Лукин повел вокруг себя невидящими глазами — очков на его лице не было — и вдруг выстрелил.
— За Родину! Вперед! — закричал он голосом, которого Горбунов не слышал у него, — высоким и резким. «Молодец! Друг! Комиссар!..» — пронеслось в мыслях старшего лейтенанта. Сердце его переполнилось восхищением и благодарностью. «Сам поднял людей... Золотой мой!.. Дорогой мой!..»
И Горбунов выпрямился во весь рост.
— За Родину! — повторил он.
Лукин услышал его крик. Он обернулся, и комбат успел рассмотреть на лице комиссара изумленное выражение. Больше они не видели друг друга.
Частые выстрелы оглушили Горбунова. Бойцы выскакивали из овражка, и он побежал вместе с ними, стреляя на ходу. Неожиданно он почувствовал, что остался один. Слева, метрах в двадцати, виднелись еще разрозненные группки; кто-то быстро полз далеко справа.
Горбунов поискал глазами и сзади, в нескольких шагах, заметил лежавших .людей. Обида и гнев охватили комбата, грозя автоматом, он рванулся назад...
«Почему вокруг все голубое?» — мелькнуло у него в голове.
Он не видел, что небо над лесом расчистилось и выглянувшее солнце осветило равнину. Вода, залившая ее, сияла, отражая светлую полуденную синеву.
— Поднимайсь! Вперед! — кричал Горбунов, пиная кого-то сапогом.
Солдат, которого он ударил, слегка приподнял от земли измазанное в грязи толстое лицо.
— Вставай! — надрывался старший лейтенант.
— Я убитый, — пролепетал Рябышев, кося маленьким лазоревым глазом.
— Будешь у меня убитый! — хрипел Горбунов.
— Я убитый... убитый... убитый, — бессмысленно повторял солдат.
Кулагин и еще несколько человек поползли вперед; Рябышев не мог оторваться от земли, он сжался и закрыл глаза.
— Застрелю! — крикнул Горбунов и пошатнулся, почувствовав сильный толчок в грудь.
«Сейчас упаду...» — подумал он и не успел испугаться, перестав что-либо ощущать.
Он упал вниз лицом рядом с Рябышевым, вытянулся и затих.
Вечером Горбунова привезли в медсанбат. Из операционной его перенесли в палату — одну из комнат в просторном доме сельской школы. Других раненых здесь пока не было. Старший лейтенант лежал у стены на носилках, и рядом, на полу, обхватив руками колени, сидела Рыжова в халате, в косынке.
Был первый час ночи; ее дежурство недавно началось.
Два тесных ряда пустых носилок, покрытых серыми одеялами, заполняли все пространство большой комнаты. Керосиновая лампа под бумажным колпаком, стоявшая на столике, слабо освещала ее. Было тихо, лишь в коридоре время от времени слышались чьи-нибудь шаги.
