В годы, последовавшие за Дагором Браголлах и гибелью Финголфина, тень страха перед Морготом {Morgoth} росла. Но в год четыреста шестьдесят девятый по возвращении Нолдора в Средиземье надежда воссияла эльфам и людям; ибо меж них прошел слух о деяниях Берена и Лучиэни и о том, как они посрамили Моргота на самом его троне в Ангбанде; и иные говорили, что Берен и Лучиэнь еще живы или же что они вернулись из мертвых. В тот год также приблизились к завершению великие труды Маэдроса {Maedhros}, и новой силой Эльдара и Эдайна наступление Моргота было остановлено, а орки изгнаны из Белерианда. Многие стали тогда говорить о грядущих победах и об отмщении за Битву Браголлаха, когда Маэдрос поведет свое объединенное войско, загонит Моргота под землю и запечатает Врата Ангбанда.
Но более мудрые не тешили себя этими мыслями, опасаясь, что Маэдрос явит свою растущую силу слишком рано, и что у Моргота будет достаточно времени предпринять козни против него. «Всегда в Ангбанде выпестуют какое-нибудь новое зло, о каком и не догадываются ни эльфы, ни люди», говорили они. И осенью того года в подтверждение их словам дурной ветер поднялся с Севера под свинцовое небо. Дыханьем Зла назвали его, ибо была в нем зараза; и многие заболели и умерли в конце того года в северных землях, граничивших с Анфауглитом {Anfauglith}, и были это большей частью дети и молодежь в домах Людей.
В тот год Тýрин сын Хýрина был всего пяти лет отроду, а Урвен, сестре его, три исполнилось в начале весны. Головка ее, когда она бегала в лугах, была похожа на золотую лилию в траве, и смех ее походил на журчание веселого ручья, сбегавшего с холма возле дома ее отца. Нен Лалайт называли тот ручей, и все в доме стали звать дитя Лалайт по его имени, и сердца их радовались, когда она была с ними.
Тýрина же любили не так, как ее. Был он черноволос, как его мать, и по всему было видно, что и нравом он вырастет в нее; ибо он был не игрив, и молчалив, хотя рано начал говорить, и всегда казался старше своих лет. Памятлив был Тýрин на несправедливость или злую насмешку; но и огонь отца его также горел в нем, и бывал он порою резок и гневен. Хотя скор был он и на жалость, и боль и печаль живого существа могли повергнуть его в слезы; в этом он также пошел в отца, ибо Морвен была строга к другим, как к себе. Тýрин любил мать, ибо речи ее к нему были всегда прямы и искренни; отца же он видел меньше, ибо Хýрин часто уходил из дома к войску Фингона, что охраняло восточные рубежи Хитлума, а когда возвращался, то скорая речь его, полная незнакомых слов, шуток и загадок, тревожила и беспокоила Тýрина. В то время все тепло своего сердца Тýрин отдавал сестре своей Лалайт; но играл он с нею редко, а больше любил охранять ее незримо и смотреть, как она ходит по травам или же играет под деревом и напевает песенки, которые дети аданов складывали давным-давно, когда язык эльфов еще был на слуху у них.
– Прекрасна Лалайт, словно эльфийское дитя, – говорил Хýрин Морвен, – но, увы, век ее короче. Но тем прекраснее, верно, или тем дороже!
И Тýрин, слыша эти слова, долго раздумывал над ними, но не мог понять их. Ибо он эльфийских детей не видел; никто из эльдаров в то время не жил в землях его отца, и лишь однажды Тýрин видел их, когда Король Фингон со множеством своих придворных пересекали Дор-Лóмин и проехали по мосту через Нен Лалайт, сверкая светлым серебром.
Но не прошло и года, как подтвердилась истина отцовских слов; ибо Дыханье Зла пришло в Дор-Лóмин, и Тýрин заболел и долго лежал в лихорадке и черном забытьи. Когда же исцелился он, ибо так было суждено ему и такова была сила жизни в нем, он спросил о Лалайт. И нянька ответила ему:
– Не говори больше о Лалайт, сын Хýрина; а о сестре своей Урвен спроси у своей матери.
И когда Морвен пришла к нему, Тýрин сказал ей:
– Я не болен больше, и хочу увидеть Урвен; и почему мне нельзя больше называть ее Лалайт?
– Потому, что Урвен умерла, и смех умолк в этом доме, – ответила Морвен. – Но жив Враг, принесший нам это горе, и жив ты, сын Морвен.
Морвен утешала сына не более, чем саму себя; ибо горе встретила она в молчании и с холодным сердцем. Хýрин же горевал, не таясь; и взял свою арфу, и хотел было сложить плач, но не смог; разбил свою арфу и, выйдя из дома, воздел руки к северу и воскликнул:
– Казнитель Средиземья! Хотел бы я встретиться с тобой лицом к лицу и казнить тебя, как господин мой Фингон казнил!
