Тут я вспомнил о папе и стал думать о нём и о том, вернулся ли он домой. Уже появились первые звёзды. Луна, полная и яркая, висела у самой вершины холма. От луны протянулась дорожка, и листья в ней серебрились, как первый снег. Какие-то ночные птицы уже пели высоко в соснах. Одна затянула «чи-вут, чи-вут, чи-вут», заунывно, словно умирающий. Другие птицы подхватывали эту песню, пока она не разнеслась по всем холмам. Две или три пролетели через лунный диск по пути к своим сородичам, что жили в высоких соснах на северной стороне долины. Мне захотелось тоже уметь летать, и полететь следом за птицами высоко-высоко над холмами, и заглянуть в соседнюю долину, где я никогда не был. Потом я оглянулся бы на наш городок с верхушки дымовой трубы Реннингов. Я посмотрел бы и на окружной центр, на новые дома, которых прежде не видел, на улицы, по которым никогда не ходил.
По ночам все зверьки, что жили на холмах, выбирались из своих нор. Кто-нибудь из них то и дело перебегал тропинку, и, случалось, я о них едва не спотыкался. Странное дело, они так боялись людей, хотя настоящими их врагами были другие звери, такие же, как они сами. Я знал, каково это, когда страх пробирает до самых костей, поэтому не злился на них, а только немножко жалел: мой-то враг мне уже был не страшен.
Когда я добрался до дома, все окна светились, а тётя Мэй сидела на крыльце. Я поцеловал её и отдал ей цветок, и она посмотрела на него так, словно это было её собственное дитя. Первым делом я спросил, дома ли папа.
Она подняла глаза от цветка и сказала:
— Да, он вернулся. Он ещё там, за домом, пытается пахать в темноте. Иди на кухню, там мама приготовила поесть.
Тётя Мэй вошла в дом следом за мной и спросила, почему я так припозднился. Всю правду я рассказывать не стал, ограничился тем, как привёл доктора к миссис Уоткинс, когда она споткнулась о кресло, и как все меня останавливали, чтобы похвалить. Тетя Мэй вся засияла и сказала, что гордится мной, — а ведь сколько раз миссис Уоткинс её обижала.
Мама ещё не совсем оправилась, но обрадовалась мне. Я не ожидал, что в доме найдётся еда, ведь я слышал, что она говорила папе. Мама объяснила, что папа продал часть семян и грабли и этих денег хватило на кое-какую еду. Потом она замолчала. Когда тётя Мэй рассказала ей о том, что я сделал, она сказала: «Это хорошо» — и снова замолкла.
Пока я ел, мама сидела, уставившись в стену, и водила пальцем по клеёнке. Тётя Мэй, должно быть, поняла, что она не хочет разговаривать, а следом и я замолчал. Это был один из самых тихих ужинов в моей жизни, но грустно мне не было. Я думал о том, что миссис Уоткинс сказала про власти, просто чтобы напугать меня, и собиралась вернуться в комнату, чтобы самой задать мне как следует. Я представлял, как мне досталось бы, если бы миссис Уоткинс не ушиблась. Я думал, чем она занята прямо сейчас, в больнице. Но уж точно не собирался её навещать, чтобы это выяснить.
Потом я услышал, как папа поднимается по ступеням заднего крыльца. Заслышав его шаги, мама тут же встала из-за стола и ушла наверх. Он открыл заднюю дверь, и в ту же секунду я услышал, как на втором этаже захлопнулась другая дверь. Папа пошёл к раковине и стал мыть руки, и вскоре вымазал в глине весь кран, и в слив потекла мутная рыжая вода. Папа вытер руки кухонным полотенцем и подошёл к плите. Пока он заглядывал в кастрюли, я смотрел на тётю Мэй, а она отрешённо уставилась в чашку перед собой. Папа наполнил тарелку и сел за стол. Он посмотрел на меня и сказал «привет», и я кивнул ему и попытался заговорить, но только открыл рот, а сказать ничего не вышло. Мне стало неловко и захотелось очутиться наверху в комнате с поездом, или снаружи на крыльце, или где угодно, только не здесь.
Наверное, тётя Мэй увидела выражение моего лица, потому что она сказала: «Пойдём-ка посидим перед домом», и мы вышли наружу. Я устроился на ступеньках, а тётя Мэй — в кресле на крыльце, где она и сидела, когда я пришёл домой. Дом миссис Уоткинс внизу в городе стоял без света. Ни одно окно не горело: наверное, мистер Уоткинс был с ней в больнице. Я подумал, платит ли штат учителям, когда они болеют. Мало того, что миссис Уоткинс не сможет вести уроки, ей ведь ещё нужно будет оплачивать больничные счета. Я подумал, как, должно быть, разволновался мистер Уоткинс, узнав, что его жена не может работать. Я подумал, придётся ли ему искать работу в городе.
Этот вечер был не такой, как предыдущий, когда в долине было так безветренно. Сначала дул лёгкий ветерок, потом он превратился в настоящий ветер. Хорошо было сидеть на ступеньках и смотреть, как сосны на дальних холмах качаются на фоне неба. Я оглянулся на тётю Мэй. Её жёлтые волосы растрепались и лезли ей в лицо, но она не отбрасывала их. Она смотрела на город, но я не мог понять, куда именно. Просто сидела и не сводила с города глаз.
