– Колхозных. Вчерась на ферму не заявились, вот сегодня меня и послали искать заместо воскресного чина-почина. Два бурых, один пегий…
– Не знаю, – сказал Костя.
– А вскочил, будто своровал чего. – Дед хитро посмотрел на невозмутимую Капочку. – А может, своровал?
– Он, дедушка, не грабитель, – ласково улыбнулась Капа. – Он в армию завтра идет.
– Полезное дело. – Дед уселся на соседнюю кочку и достал кисет. – Сам служил, полезное дело. Табачком балуешься?
– Я не курю.
– Ну, закуришь еще. Жизнь, она длинная, в ней обязательно даже закуришь. От тоски.
– В нашей жизни нет никакой тоски, – недружелюбно сказал Костя.
– А она не в жизни, тоска-то. Она в человеке заводится. И ежели ты не вор, – тут дед опять хитро покосился на девушку, – то может тоска та в тебе завертеться, и станешь ты ее дымом из себя выживать. Вот так-то. – Он поднялся. – Ну, счастливо вам, парочка, – барашек да ярочка.
– Спасибо. – Капа встала. – А что значит счастливой быть?
– Ну, тебе, значит, жизнь перелить в сынка или в доченьку. А стриженому твоему – вырастить их да на ноги поставить.
– А вам?
– А мое счастье – помереть в одночасье, – улыбнулся дед и шустро затопал через поляну.
– Дедушка!..
Капа догнала его, о чем-то потолковала, долго махала вслед. Потом вернулась с ломтем ржаного хлеба, густо посыпанным солью. Она отломила от ломтя маленький кусочек, а остальное протянула Косте:
– И лучше не спорь. Ешь и не спорь со мной.
Костя был голоден и не спорил. Только дожевывая этот необыкновенно вкусный хлеб, проворчал непримиримо:
– А насчет счастья он неправду говорил, дед этот. Неправильное у него представление о счастье, частное какое-то.
– Как у Робинзона Крузо? – не без ехидства спросила Капа.
– В общем, да, – сказал Костя. – Зачем он жил, Робинзон этот?
– Как – зачем? Чтобы выжить.
– Значит, есть, пить, спать? Так для этого и те бычки живут, которых дед искал. А я человек, мне этого мало.
– А что же тебе надо?
– Не знаю. – Костя вздохнул. – Может, это еще понять нужно? И может, человеческое счастье в том и состоит, чтобы понять, для чего на свете живешь?
– Может быть… – Капа тоже вздохнула. – А я знаю дорогу в деревню.
– А зачем нам в деревню?
– За молоком, – неопределенно сказала она. – Сколько времени?
– Двенадцать часов без четверти.
– Вот видишь. – Она опять вздохнула. – Кажется, нам пора.
Мир стал тускнеть, наливаться свинцом, и даже сосны вдруг зашумели тревожно. Костя огляделся. С запада шла низкая черная туча.
– Гроза, – сказала Капа. – Все равно придется идти в деревню.
Костя промолчал. Она подождала ответа, вздохнула и пошла вперед – вниз, к невидимой речке. А он послушно шел следом…
Сосновый лес незаметно перешел в сырой осинник, сквозь кусты блеснула медленная и запутанная лесная речка. Они спустились к воде и нашли кладку: два неошкуренных березовых ствола. Капа сняла тапочки, первая осторожно ступила на скользкие бревна.
– А знаешь, зачем я у дедушки хлеб выпросила? – вдруг спросила она. – Есть такая примета: если поесть от одного куска…
Босая нога скользнула с гладкой березы, Капочка взмахнула руками и, ахнув, полетела вниз. Костя прыгнул следом: ему было по пояс, но Капа падала боком и угодила под воду с головой. Костя подхватил ее, мокрую, испуганную, жалкую. Схватил, прижал к груди и замер, боясь, что она рванется, оттолкнет… Но она молчала, и он долго стоял в воде, бережно держа на руках ее невесомое тело.
– Тапочки!.. – вдруг крикнула она. – Я же тапочки утопила!..
Они бестолково бросились к берегу, завязли в осоке, упали.
– Может, они еще плавают?
Костя побежал, шурша мокрыми штанинами. Метался по берегу, распугивая лягушек, – тапочек нигде не было. Так и вернулся ни с чем, а Капа еще издали закричала:
– Не подходи!..
Сквозь листву смутно белело что-то. Потом над кустами взлетели руки, и Капа спросила:
– Ну, где ты там?
Костя подошел: она наспех одергивала кое-как отжатое платье.
– Утонули.
– Знаешь, я платье порвала, – тихо сказала она. – Вот.
Повернулась, чуть выставив ногу: на мгновение мелькнуло голое бедро и сразу исчезло.
– Не расстраивайся…
Тут он вспомнил про часы. Поболтал: в корпусе хлюпала вода.
– Стоят.
– Господи, какая я нескладеха! – с досадой воскликнула она. – Ты один в деревню пойдешь.
– Почему один?
– Я заявлюсь в рваном платье и босиком, да? Ты выпросишь иголку и ниток. Белых! И узнаешь, как нам до своих добраться.
– Ты здесь ждать будешь?
– Здесь меня комары сожрут: они обожают мокрых. Иди вперед.
– Почему?
– Господи, какой ты глупый! Да потому что я страшная, вот почему. И смотреть тебе не на что.
Костя хотел сказать, что смотреть ему есть на что, но не решился. С темного неба тяжело упали первые капли.
– Дождика нам еще не хватало, – вздохнула Капочка. – Ох, какая же я телема!
– Кто?
– Не оборачивайся! Телема – значит нескладеха. Так меня тетка величает.
Они миновали кусты, и справа показался полуразрушенный сарай. Костя добежал до него, открыл скрипучую дверь, заглянул:
– Иди сюда!
В сарае еще недавно хранили сено. Костя сгреб остатки в одно место, взбил, сказал, не глядя:
– Грейся. Я мигом…
