Лейтенант был молод: мальчишеская шея по-гусиному торчала из гимнастерки. Вырвался всего на полчаса, смущался, робел и очень старался помочь. Помочь, а не понравиться.
– Годится, – сказала Лена. – Крути роман, подружка!
– Он меня в девять на берегу ждать будет, – замирая от счастья, сказала Лида.
– Никаких романов и никаких берегов, – отрезала Самойленко. – По внешнему виду замечаний не имеем, а внутренний еще надо выяснить. Приведешь на беседу.
– Ой, Тоня…
– Не Тоня, а младший сержант! – одернула Самойленко. – Беседовать буду я, комсорг и… – Она подумала. – И Фомушкин, если сочтет нужным.
Лида немного поплакала, но лейтенант явился как штык. И предстал перед техником-лейтенантом Фомушкиным, младшим сержантом Самойленко и комсоргом, которую тогда звали Алей, а ныне – Алевтиной Ивановной.
Лейтенант стоял перед высокими собеседователями с полной серьезностью и готовностью отвечать. Лиду подружки увели на берег, где пугали примерами мужского коварства. Для профилактики.
– Тут такое дело, – начал Фомушкин, листая потрепанную тетрадку, чтобы не было заметно, как дрожат руки. – Тут, понимаешь, армия, у бойца ни мамы нету, ни батьки – только мы, его товарищи.
– Я понимаю, – сказал лейтенант.
– А боец – девушка, – продолжал Фомушкин. – А девушке ошибаться нельзя, она за свою ошибку всю жизнь расплачиваться будет. Вот ты – сапер?
– Сапер.
– Нельзя тебе ошибаться?
– Нельзя.
– Вот и ей тоже, – с торжеством отметил Фомушкин. – Значит, вам двоим ошибаться никак нельзя.
– Нет, – улыбнулся лейтенант. – А мы и не ошибаемся.
– Уверен? – Самойленко строго сдвинула брови.
– Уверен, – кивнул лейтенант.
– Тогда доложи, кто ты есть по мирному состоянию, где родители и как думаешь жизнь строить, – строго сказал техник-лейтенант Фомушкин.
Все доложил тогда лейтенант: и что мать – учительница в Москве, и что отец в ополчении в сорок первом погиб, и адрес домашний (его Фомушкин аккуратно в тетрадку занес), и как думал жизнь строить. А думал он завтра же подать командованию рапорт с просьбой разрешить ему жениться, поскольку согласие от невесты уже имелось.
– Рапорт мне покажешь, – сказал Фомушкин и протянул руку. – Ну, как говорится, поздравляю, и беги-ка ты сейчас к бойцу Лидии Паньшиной. Она тебя, паренек, поди, заждалась.
– Увольнение ей до подъема, – подобрев, объявила Самойленко. – Целуйтесь на полную катушку за всех за нас!
– Поздравляю, – сказала тогда Алевтина Ивановна. – Лидочка наша – замечательная комсомолка, вот увидите.
– Спасибо, – говорил лейтенант. – Большое спасибо.
Он вышел очень счастливый, но получил невесту не сразу, потому что красную от счастья и смущения Лидочку одевали всем отрядом.
– Юбочка сидит отлично.
– Пройдись, Лидочка.
– Стоп, стоп, стоп! Надень мои сапоги. У твоих голенища широкие: некрасиво.
– Гимнастерку надо на вытачках подобрать.
– Это зачем же?
– Чтоб грудь смотрелась.
– Это в темноте-то?
– Ну, все равно лучше, когда она подчеркнута.
– Думаешь, он смотреть собирается?
– Не думаю, конечно, но сначала должен полюбоваться.
– Нет, я знаю, что нужно! – закричала вдруг Лена. – Знаю, знаю, дура я несчастная, что раньше не сообразила!
И достала прекрасную, как сон, шелковую комбинацию. И шла по рукам эта комбинация, и девушки нежно гладили ее и передавали дальше: невесте.
– Что ты! Что ты! – испугалась Лида. – Это же такое чудо, это же тебе самой нужно, это же взять невозможно, Леночка!
– Надевай, говорю!
– Зачем? Ну зачем же…
– А затем, что расстегнет он тебя…
– Ни за что, – твердо сказала Лида, и все заулыбались.
– Ну сама расстегнешься, – усмехнулась Лена. – Надевай, а то силой наденем.
– Пошла я, – сказала Лида, одетая, причесанная и придирчиво осмотренная со всех сторон.
– Иди, – сказала младший сержант Самойленко и поцеловала бойца. – Заждался твой-то: четвертую папиросу курит.
– Пошла я, – тихо повторила Лида, топчась в дверях. – Пошла. – Вдруг повернулась к ним, всплеснула руками. – Помирать буду, день этот вспомню, сестрички вы мои!..
С плачем выбежала, и все примолкли. Молча улыбались, молча слезы смахивали, молча постели стелили.
– Завтра ей до обеда – спать, – сказала Самойленко. – Значит, норму ее на всех разделим, по справедливости.
А лейтенант все-таки ошибся, и через три дня разнесло его на куски незамеченным фугасом. Лида Паньшина отвоевалась, но замуж так и не вышла: то ли сапера своего забыть не смогла, то ли другие девушки за это время подросли – помоложе и покрасивее…
Петр Николаевич на полчаса раньше с работы прибежал: волновался за нее. Заглянул в комнату:
– Проштудировала?
Алевтина Ивановна с трудом вырвалась из прошлого, из повыбитой и окровавленной юности своей, улыбнулась:
– Проштудировала.
– Планчик составила или в голове держать думаешь?
– В голове, – сказала она. – Не выскочит.
– Значит, так начнешь: «Выполняя свой священный долг, победоносная Советская Армия…»
– Нет, Петя, я не так начну, – вздохнула Алевтина Ивановна. – Я совсем по-другому начну, я уже все вспомнила.
– Да? – озадаченно переспросил он. – Ну гляди, мать.
