Без раскачки пришлось включиться в работу. Лёню, как члена партии, назначили заведующим отделом писем, меня – корреспондентом. Газетная поденщина не знает отдыха, беспрерывно необходимы материалы – и серьезные статьи, очерки, и крохотные информационные материалы о жизни города и района. На попутных машинах, а то и на впряженных в розвальни лошадях мотались в командировки в ближние и дальние совхозы – Иткульский, Кабинетный, Ужанихинский, Чикманский, Серебрянский… Писали о людях деревни, труде полеводов, механизаторов, животноводов, врачей, учителей… Перед тем как придти в правление совхоза для беседы с начальством, взял за правило встречаться в поле или на ферме с рядовыми людьми. Не стеснялся спрашивать о том, в чем мало или совсем не понимал. И люди в ответ «раскрывались», откровенно рассказывали все, что знали. Блокнот распухал от живых фактов, в правлении меня уже нельзя было при помощи цифири ввести в заблуждение. Сибиряки – народ хороший, душевный. Наперебой приглашали на ночевку. В избе выставляли на стол все, что могли: картошку, капусту, яичницу с салом, кашу, молоко. Если не было водки – самогон. Но я сказывался больным печенью и от мутноватого напитка отказывался. На ночь, не слушая возражений, укладывали на хозяйскую кровать, а вся семья располагалась на печи и на широких лавках.
Однажды зимой приехал в совхоз «Кабинетный». Я уже знал, что в середине тридцатых годов здесь работал начальником политотдела Дмитрий Шепилов – тот самый, «примкнувший» к «антипартийной группе Молотова, Кагановича и Маленкова». Вся четверка пять лет тому назад была изгнана со всех высоких государственных постов.
На конюшне центральной усадьбы мне запрягли в сани лошадь, и я отправился за несколько километров на молочную ферму. Слева и справа наезженой дороги лежали искрящиеся под солнцем ровные белые снега. Внезапно увидел невдалеке огненно-рыжую лису. Она, видимо, пребывала в отличном расположении духа и бежала параллельно с санями, иногда подпрыгивала, зарывалась с размаху в лебяжий пух снега и снова мчалась вперед, как бы говоря мне: «Вот я какая, полюбуйся, посмотри!» Зрелище действительно было потрясающее. Никогда после мне не приходилось видеть, как безбоязненно, весело и осмысленно ведет себя дикий зверь на воле вблизи человека.
На ферме меня приветливо встретили. Для начала поинтересовались, кто я, откуда, а узнав, что я ленинградец, обрадовались как родственнику, напоили молоком и повели показывать свое хозяйство. Я сразу заметил, насколько хорошо немногочисленные скотники содержат коров. На ферме был лишь один мужчина – бригадир, остальные – женщины. Было видно, что они живут очень дружно, работают на совесть.
Стемнело, когда после плотного ужина я отправился в обратную дорогу. Настроение было прекрасное, в голове уже складывался очерк под названием «Дядя Коля и его семья», я любовался чистым ночным небом, густо усеянным крупными звездами. В тулупе конюха можно было ехать хоть сто верст без опасения закоченеть. Уже все ближе и ближе редкие огни центральной усадьбы совхоза. И в этот момент замечаю, что лошадь, почуяв стойло, припустила ходу, ее хвост удаляется от передка розвальней, а я не могу удержать вожжи и выскакиваю на дорогу. Оказалось, савраску запрягли небрежно, и она, освободившись от оглоблей, понеслась вскачь, не слушая моих громких «Стой! Тпр-ру! Стой!!!» Лошади прекрасно понимают, кто хозяин, а кто случайный извозчик. Пришлось посреди дороги бросить сани, тяжелый тулуп и по морозу быстрым шагом идти вслед за убежавшей лошадью. Уже показались избы, а на окраине поселка меня уже встретил конюх с лошадью в поводу. При виде появившейся в конюшне лошади без саней он все сразу понял и поспешил мне на выручку.
Газета, подобно мощному пылесосу, требовала все больше и больше материалов. Мы с Лёней вынуждены были подписываться под ними разными псевдонимами. Несколько раз я использовал свой озорной целинный псевдоним: Мл. Бражкин. Редактор Большаков пригласил меня в кабинет и официально заявил, что Райком партии резко против моего псевдонима. Ну что тут возразишь: Райком есть Райком – главная, направляющая сила. Я собрался уходить, но редактор поинтересовался, как расшифровать странное Мл.? Я ответил, что это всего лишь слово «младший», есть Старший Бражкин, который работает в газете на Крайнем Севере, а Старший – потому что может значительно больше, чем я, выпить. Большакова мое объяснение вполне удовлетворило, он даже развеселился, что случалось с ним редко, но употреблять такой замечательный псевдоним он, хотя и со смешком, но категорически запретил.
