Шагал Заратустра, не спеша, и роса успела облизать его обувь так, что ступни стали мокрыми. Жёлтое поле растекалось перед ним, и он сам не заметил, как холодная отстраненность в нём отступила, и захотелось ему окунуться в поле это и раствориться в нём. Давно он не чувствовал ничего подобного, так как разум главенствовал над его телом. Но сейчас, здесь, где было всё так ново, ему понадобились все его чувства. Сел Заратустра, а вокруг него шептались цветы, и заплакал, потому что чувства были отпущены разумом на волю. А когда кончились слёзы, он засмеялся, как ребенок, ибо нет ничего лучше, чем почувствовать снова любовь. Он любил окружающий мир и это поле одуванчиков. Заратустра стал рассказывать одуванчикам о своей любви, но они не слушали его, кто-то смеялся, кто-то плакал, и он понял, что они не внемлют ему потому, что сами того не хотят. Тогда он сорвал один из одуванчиков, чтобы изучить его. Белый сок потёк из оторванной ножки, Заратустра поднёс цветок почти к самому лицу и только тогда почувствовал его запах. Он сорвал второй, дабы сравнить их. И тот, и другой пахли одинаково, но по-другому, и вот уже сотня цветов перед ним, и все они выглядят похожими, отличаясь лишь размерами, а пахнут всё равно каждый как все, но по-своему.
Ветер подул с запада, он принес с собой какой-то новый приятный запах, который нельзя было описать. И Заратустра пошёл навстречу тому, что так поразило его, протаптывая дорогу к чему-то новому.
И среди жёлтого поля он увидел то, что звало его своим запахом. И стало ему спокойно и хорошо, потому что нашёл он то, что не искал, но чего желал. Заратустра расчистил себе место, сорвав все одуванчики, которые окружали дивное растение, дабы насладиться его запахом в одиночестве. И так просидел он долго. И захотелось ему большего. И сорвал он его, и стало оно ему ближе, но в то же время словно потеряло что-то, может быть, именно ту свою неповторимость и свежесть, которые были до того, как его сорвали. И стало Заратустре так страшно, как никогда ещё не было, потому что сорванный цветок завял. И понял он, что нельзя ничего изменить, и река времени, как и любая другая река, не может повернуть вспять.
Заратустра проснулся от холода, нет, не внешнего, у него внутри все сжалось в комок, а тело исчезло. Он вытер пот и успокоил своё дыхание. Заратустра не знал, где реальность. То ли он проснулся во сне, то ли ему приснилось поле желтых одуванчиков. Какое-то беспокойство охватило его. Ему показалось, что он сделал что-то такое, чего долго желал, но ещё не осознавал всех последствий содеянного. Ночное небо манило успокаивающей чернотой, звезды притягивали загадочностью, а месяц – своей новизной. И выбрался он из расщелины и взглянул на долину. Ему открылось…
Внизу было поле одуванчиков и…
Внизу был город с людьми…
СКАЗКА
Эту историю ему поведал задумчивый камень, лежащий у ручья рядом с молчаливыми соснами и земляничной поляной. Они познакомились тогда, когда он разочаровался в любви. Трещины на каменном теле успокоили его, приняв слезы. Нет, не подумайте, что он часто плакал. Давно он не плакал, так давно, что забыл, как плачут. Но почему-то именно здесь тоска и грусть заползли в его сердце, а одиночество удавкой сдавливало шею, и слезы сами собой потекли по щекам. Тогда-то камень и заговорил с ним. «Возможно, я говорю давно известные вещи, но, по-моему, главное предназначение человека – это любить» – тихо проскрежетал камень. «Ты от того и несчастен, что ещё не нашёл любви. Поиск не всегда бывает удачным», – продолжил он, – «но никогда, слышишь, никогда нельзя отказываться от своей любви, потому что, отказавшись от неё, твоя жизнь потеряет смысл, и тогда…» – он замолчал, словно вспоминая что-то давно забытое, а затем сказал: «Послушай, что я тебе расскажу…»
Огонь любил всех, но всегда был одинок. Своё тепло он отдавал миру, не прося ничего взамен. Зачем? Почему? Он не знал ответы на эти вопросы. Может быть потому, что не мог по-другому? Никто теперь уж не узнает этого.
Однажды мотылёк, завороженный теплом и светом, как и другие мотыльки, прилетел к нему и хотел сблизиться с ним, добиваясь цели долго и упорно. Они говорили на разных языках: мотылёк на своём, а огонь на своём, но чувствовали, что созданы друг для друга.
Наверное, именно тогда огонь понял, что может гореть особенно ярко только в присутствии мотылька. Но как любить, если ты можешь навредить тому, кого любишь? Огонь пытался изменить себя, превращаясь в тлеющие угли, но через какое-то время его внутренняя суть брала своё, и он разгорался вновь.
