Чтобы утратить свой статус, реалия должна лишиться качества, отличающего ее от «рядового» слова, т. е. лишиться колорита. Приведем несколько случаев.
1. Чтобы своя реалия, допустим, пирожок в русском языке, могла превратиться в национально неокрашенное, нейтральное слово, войдя в кухню и язык многих народов и утвердившись в них настолько, чтобы забылось даже ее русское, более того, ее иноязычное происхождение, потребуется, вероятно, немало времени.
В отношении чужой реалии, очевидно, тоже необходим подобный процесс, но на этот раз в одном — принявшем ее — языке: превратиться в обычное заимствование типа карандаш или мебель она может в результате интенсивного применения соответствующего объекта в быту и обращения самого слова в языке, лишаясь, таким образом, не только оригинального национального колорита, но и вообще налета «чуждости».
Казалось бы, интернациональные и региональные реалии благодаря своему широкому распространению первыми должны потерять статус реалий. Многие интернациональные реалии «имеют хождение» во всем мире, не утрачивая своего национального своеобразия, например, названия денежных единиц некоторых стран (рубль, доллар, лира). С региональными реалиями дело обстоит несколько иначе, их региональный колорит, по сути дела, тот же национальный, но в рамках соответствующего региона — нескольких, иногда многих стран: например, «восточный колорит» одинаково или приблизительно одинаково близок сирийцу, и турку, и египтянину и т. д. (Наряду с этим в каждой стране имеются, конечно, и свои, национальные реалии.) Так что сказанное выше о своих реалиях касается в одинаковой степени и национальных, и региональных (последних — по отношению к входящим в регион странам).
2. Это — как бы общие соображения о стирании или сохранении колорита в зависимости от народов и стран. Но есть положения, при которых можно ожидать стира-
1 Супрун А. Е. Указ, соч., с. 52. 110
ния колорита уже в зависимости от самой реалии и ее функции в речи.
В контексте реалии нередко могут иметь расширительное значение. Мы отмечали, например, употребление слов водка, ракия и виски в смысле просто крепкого алкогольного напитка, не связанного непременно с бытом русского, болгарского или английского народа (ср. также фр. eau-de-vie, нем. Schnaps). В предложениях «...нужно знать до мельчайших подробностей каждый вершок ее [реки Чусовой] течения»' и «этот маленький эпизод напомнил мне, что пройден только вершок необъятного, ожидающего впереди пространства»2 (разрядка наша — авт.) вершок воспринимается отнюдь не как русская мера длины =4,4 см, а как «очень небольшое расстояние», так же как и дюйм в переводе фразы из Дж. К. Джерома «Пусть меня повесят, если удилище подалось хоть на дюйм»3. (Разрядка наша — авт.) То же наблюдается при употреблении многозначного слова в контексте, указывающем на его нейтральное значение: ср. упоминавшееся выше слово мужик как «мужчина», а не как реалия — крепостной крестьянин (в дореволюционной России).
3. Бывает, что реалия употреблена в тексте не в прямом, а в переносном значении. Тот же шербет, о котором шла речь выше, употребляется в болгарском языке в значении прилагательного, когда идет речь о чем-либо приторно сладком, приблизительно как синоним рус. «сироп» («это же не чай, а сироп»). То же самое происходит с болг. чорбаджия и рум. чокой (в болгарском языке), которые употребляются не только в своем историческом значении, но и переносно — о лице, эксплуатирующем чужой труд, и близко к рус. удельному князю (ср. «Он ведет себя в управлении, как удельный князек: хочу с кашей съем, хочу масло пахтаю»).
Вообще об употреблении реалий в переносном значении можно говорить во всех случаях использования их в качестве разных тропов и, в первую очередь, метафор и сравнений. Когда автор говорит о шляпке гриба «сдвух-
'Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч. в 10-ти томах. Т. 4. М.: Правда, 1958, с. 44.
2 Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Т. I, с. 56.
3 Джером Дж. К. Трое в одной лодке. М.: худож. лит., 1970, с. 166.
111
копеечную монету», он имеет в виду не Денежную единицу, а лишь два ее признака: величину, прежде всего, и круглую форму, так что от самой копейки остается лишь ее словесная оболочка.
В отличие от этого вполне конкретного употребления, реалия может появиться в более отвлеченном сравнении, как, например, в заголовке романа С. Моэма "The Moon and Sixpence". (Правда, здесь это скорее противопоставление «луны» — символа возвышенного, поэтического, «шестипенсовику» — чему-то мелкому, низкому, пошлому.) При буквальном переводе русский читатель в шестипенсовой монете не нашел бы ничего из вложенного в нее автором, так как в романе она является лишь символом, в отношении «луны» вполне понятным. Поэтому считается удачным перевод романа под заглавием «Луна и грош»— слово «грош» значительно ближе к подлиннику (ср. «грошовый заработок», «отдать за гроши», «ни гроша не стоит»).
