Его лицо заняло весь экран и уменьшилось, когда он установил шлем на какую-то поверхность, а сам привольно откинулся в кресле. Голос был невнятен, но не от алкогольного опьянения, а как будто ему было трудно ворочать языком; черные же глаза главы поселения были абсолютно бесстрастны и не выражали ровным образом ничего, как у змеи.
— Освободи моих людей, и я не убью никого из ваших, кроме тебя самого,— проскрежетал МакНаут. — Но если что-нибудь с ними сделаешь, я не оставлю и мокрого места от твоего паршивого городишки.
Обрегон развел руками:
— Ничего не поделаешь, на войне приходится блефовать. Но довольно, mi capitan[6]. В моих руках больше трети вашего оборудования и личного состава, в том числе и следующий за вами по званию. Хоть вам это и неприятно, но, повинуясь здравому смыслу, вам придется соглашаться на мои условия. Я никак не могу допустить, чтобы большой отряд вооруженных людей — которым к тому же уже случалось грабить и убивать — действовал в непосредственной близости от территории моего народа.
— Повторяю: немедленно освободи их. Ты даже не представляешь, каковы наши силы.
— Напротив,— веско произнес Обрегон своим бесцветным голосом.— У вас сорок человек, легкое вооружение и один большой танк — по-видимому, с остатками горючего. Оставьте машины и танк, возьмите только ручное оружие, и вам позволят уйти вместе с передовой группой. За каждый час вашего упорства будет умирать один из заложников. И еще, капитан: не нужно необдуманных действий. Эту долину охраняют силы, мощь которых вы и представить себе не в состоянии.
По голосу старика было ясно, что он говорит совершенно чистосердечно.
У Мартинс было такое ощущение, как будто какая-то гадина заползла ей в рот и там сдохла. Она попробовала сесть и сразу замерла, скривившись от боли, но тут же упрямо попыталась снова. Она лежала в одном ряду с другими солдатами, некоторые из них стонали и ворочались. На всех были надеты свободные белые рубашки, под которыми ничего не было. Прямоугольная комната была совершенно пуста. В одной стене были прорезаны высокие узкие окна; еще одна, короткая, была сплошь забрана решеткой, в ячейки которой едва можно было просунуть руку до локтя. Превозмогая слабость и боль, обливаясь потом, она все же выпрямилась и с трудом доползла до решетки. За ней было еще одно помещение, в котором не оказалось ничего, кроме скамьи, зарешеченного окна и обитой стальным листом двери. И еще стражника в пятнистой форме под ягуара, держащего на коленях винтовку. Он бросил на нее быстрый взгляд и снова уставился в стену, даже не шелохнувшись.
«Худо. Совсем худо, Бетани»,— подумала Мартинс. Стоны стали громче. Её солдаты были похожи на рыбу на разделочной доске, но она постаралась отогнать этот образ. Дженкинс сидел, уронив голову на руки.
— Проклятущее местное пиво, — неуклюже попытался он пошутить.
— Проверь-ка всех, Топс.
— Нет Вонга, — сообщил он через минуту.
Мартинс провела по нёбу сухим языком, вернулась к решетке и, уцепившись за прутья, попыталась потрясти ее.
— Я требую, чтобы мне дали поговорить с вашим главным, — спокойно сказала она приказным тоном. — И где рядовой Вонг?
Страж молниеносно развернулся, но она тоже быстро среагировала и почти успела отдернуть руку, но все же он ударил ее прикладом, и она отступила, посасывая ободранные костяшки.
Дженкинс расправил плечи и спросил, когда она повернулась:
— Что скажешь, Эль-Ти?
— Подождем, пока сюда доберутся капитан с Бестией, — спокойно ответила она. — Мы...
Она не договорила, потому что снаружи послышался все нараставший шум голосов, несколько приглушенный из-за того, что узкие оконные щели были прорезаны слишком высоко. Потом нечленораздельный шум прекратился, и до них донеслось пение. Над всеми голосами слышался один повелевающий. Затем они услышали пронзительный крик; сначала еще можно было различить английские слова, но потом голос сорвался в один сплошной душераздирающий вопль, затем взахлеб: «Нет-нет-нет», и снова какой-то нечеловеческий визг.
Дженкинс нагнулся и подставил Мартинс ладони, она встала на них и придерживалась за стену, пока он выпрямлялся. Потом он встал во весь рост и поднял все ее стройное тело весом в сто двадцать фунтов на вытянутых руках над головой. Теперь можно было дотянуться до оконных решеток. Постанывая, взмокнув от усилий и боли, она подтянулась вверх.
Яркий свет ударил в глаза, и она на миг ослепла. Они находились на краю новой площади Какакстла, той самой, где стояло странного вида сооружение. В ее мозгу что-то сопоставилось, и она поняла, что здание представляло собой недостроенную ступенчатую пирамиду. Площадь была заполнена народом, ярусы пирамиды пестрели жреческими одеждами, но, поскольку строительство еще не было закончено, Мартинс было хорошо видно, что происходит на плоской площадке на ее вершине. Когда же она осознала, что именно там происходит, больше всего на свете ей захотелось, чтобы она этого не видела. Ей показалось, что ее сейчас вывернет наизнанку; она упала вниз, но сильные руки Дженкинса подхватили ее неожиданно нежно.
