—
—
— Может, записать твою битву с кентаврами как незапланированный подвиг? — предложил щедрый Софоклюс на обратном пути в Тиринф.
— Не нужны мне никакие незапланированные подвиги! — гордо ответил Геракл. — Да и какая тут героика… напился, подрался, обидел друга, брата по кубку.
— Ну, это у нас в Греции обычное дело, — ухмыльнулся историк. — Собрались, выпили, к примеру, на дне рождения. Сплясали, снова выпили, спели чего-нибудь в честь именинника, опять выпили…
— Ну а потом? — полюбопытствовал сын Зевса. — Снова сплясали?
— Нет, — улыбнулся Софоклюс, — поймали именинника и долго били…
— За что?
— Ну как же? Есть такой славный греческий обычай — сколько тебе лет, столько и затрещин. Гостей-то обычно человек пятьдесят, не меньше, а именинник один! Даже если заранее боевой шлем надеть, всё равно больно надают, особенно когда пьяные. Я за всю свою жизнь только на двух чужих днях рождения и присутствовал. У родного брата и у троюродного дедушки. И оба раза именинников отколошматили будь здоров. Брат мой получил пифосом в ухо, когда кому-то из гостей вдруг померещилось, что он спартанский шпион, ну а дедушка… То был его последний день рождения. Девяносто восемь годков ему тогда стукнуло! Ну, и каждый норовил дедку шелабанов отпустить. А гостей-то пришло под две сотни! Совсем затюкали беднягу, вот и не выдержала черепушка. Но зато счастливым дедуган помер, прямо в разгар праздника. А вот в другой раз был я на свадьбе у внучатого племянника…
— Что, и его гости побили?
— Еще как! Эти идиоты с пьяных глаз приняли парня за эфиопа, который тайно пробрался в спальню к новобрачным.
— А он что, черный? — удивился Геракл.
— Кто черный?
— Ну, племянник твой внучатый.
— Да нет, что ты, белый, а тогда вообще был белый как мел, ну, когда вопящие гости в спальню к ним с женой ворвались. Говорят, темнота друг молодежи… но в тот раз эта самая темнота сыграла с моим племянником злую шутку.
— Это же как нужно было упиться!
— Да… — мечтательно произнес Софоклюс, — в былые времена умели гулять, не то что сейчас. Но к тебе, Геракл, это не относится, тебе для того, чтобы совершить очередную героическую глупость, вовсе необязательно выпивать.
— Но-но! — грозно насупился сын Зевса. — Ты это… за языком-то своим следи. Думаешь, раз хронист, то тебе всё можно?
— Ну, не всё, конечно, но многое…
— Кажется, я уже начинаю жалеть, что помог тебе в Дельфах на пороге храма Аполлона.
— Дороги судеб неисповедимы! — с некоторым пафосом воскликнул Софоклюс, ничуть не обидевшись на своего великого спутника. — Мы бы в любом случае, рано или поздно, но встретились. Тебе вот на роду написано совершить двенадцать героических подвигов, а мне в свою очередь было дано высшее повеление эти подвиги переврать.
— Записать! — поправил историка сын Зевса.
— Нет, именно переврать, — настаивал на своем Софоклюс, — я вовсе не оговорился. Ведь записать событие может любой мало-мальски грамотный дурак, а вот представить всё в некоем особо возвышенном свете… такое, знаешь ли, дано не каждому.
— Хвастаешь…
— Отнюдь. Я просто доходчиво объясняю тебе свою скромную роль во всех происходящих вокруг событиях. Ведь я историк! А историк, и я повторяю уже в сто первый раз, это человек прежде всего с творческим полетом мысли. Он великий творец, кормчий всего исторического процесса. Ну сам подумай, что бы было, если бы я взял да и написал об эриманфском хряке всё как есть.
— Нам бы никто не поверил, — согласился великий герой.
— Более того, — не унимался Софоклюс, — нас наверняка сразу же свезли бы на остров Аргос для приятной беседы с милым Зигмундисом Фрейдиусом. Да еще беседовали бы мы с этим милым человеком сквозь толстые прутья крепкой решетки.
— Нет такой клетки, которая сможет удержать великого сына Зевса! — с большой значимостью в голосе провозгласил Геракл.
— Ну ты бы, понятно, сбежал, — кивнул историк. — Но твоя репутация знаменитого героя была бы подмочена.
