– Есть, – ответила учительница.
– Потом перепишу.
Дома хозяйка дала Ольге тетрадь. Было дико: немцы, война и колдуны, напускающие порчу на своих близких.
«На море, на океане, на острове Буяне стоит там колодец, – читала Ольга, – плотошный, крутые берега подмывают, желтые пески вымывают, со всяких сглаз смывают. Смой с етого раба (имярек) от черного глаза, от радостного глаза, от ненавистного глаза, косоглазого, разноглазого, мужского, женского, молодецкого…»
Спросила хозяйку:
– А от немцев заговора нет?
– От немцев – солдатские жизни. Сход у нас был. Немец сказал: «Москву Германия взяла. Германия ждет от русского народа разумного повиновения».
– Нашли разумных! – пыхнула Ольга синими глазами.
– До чего же ты красивая! – улыбнулась хозяйка. – Вам бы, девки, счастья.
– Я – не девка! – Ольга косы свои по груди пустила. – Одну ночь была замужней. Теперь – солдатка. И сама солдат.
Утром в шубе, в платке, с мешком вышла из дома, а у крыльца тарантас стоит. Полицай уже поджидает.
Хозяйка утянула Ольгу в сени, сунула в руку мешочек.
– Что это?
– Табак. Полезет, а ты ему – в глаза!
– Он же в очках!
– Очки сшибешь.
Ольга не дрогнула, села в экипаж. В дороге понемногу разговорились.
– Ты молодец, что деревенских детей собираешься учить, – сказал полицай. – Неграмотный человек по нынешним временам – пустое место. Если немцы Москву взяли, значит, история будет долгая.
– А если не взяли? – спросила Ольга.
– Ты неверующая?
– В церковь не хожу, а в Бога верю. У меня мама верующая.
– Я не про Бога – про немцев! – Невзрачный полицейский был неглуп. – Немцы – народ точный. Если говорят, так оно и есть.
Призадумался. Остановил лошадь, дал ей помочиться. «Неужто приставать начнет?» – Ольга помяла пальцами табак в кармане.
– На войне правду не говорят, – сказал полицай. – На войне правда – военная тайна. А все разговоры – политика.
Ольге философ даже понравился. Сказала, провоцируя:
– Ну, если немцы Москву не взяли, тогда другое дело.
– Какое же?
– Другое. Но все равно долгое, тут ты прав. Уж очень много земли отдали. С Европу.
– Уголь – у немцев, чернозем – у них. Железо Криворожья, леса Белоруссии, виноград Крыма, Молдавии.
– Разве это главное? – не согласилась Ольга. – Половина русского народа под Германией.
– Верно! – ахнул полицай. – Я и не подумал. Уж треть – наверняка. Все украинцы, все белорусы, прибалты. Многие миллионы!
Стегнул лошадь кнутом, погнал. Когда въезжали в Жиздру, пустился напутствовать:
– Тебе небось наговорили на меня. А я человек с сердцем. Я свой шесток знаю. Не посягну! Ибо ты – Василиса Прекрасная. Конечно, я – гаденыш. Но, ей-богу, – не Черномор. Ты добрая, умная. Береги себя. Василисы Прекрасные да Премудрые дураков мужей из бед выручали. А нынешним Василисам выручать надо саму Россию.
И шапку приподнял, прощаясь.
По дороге на завод Алеша считал и все сбивался, сколько дней под немцами. Даже пальцы принялся загибать.
Город наши оставили третьего октября. Немцы заняли окраины только четвертого – зажал мизинец. Сапожники вселились в их дом – шестого. Пожалуй, седьмого. Значит, пятое, шестое, седьмое и восьмое… Но зачем считать? Время остановилось. Даже сны не снятся. Утром сказал немцам: «Гутен морген»[9], и день – бессмысленный. Потом Двоенко учителя убил…
В управу ходили… И те, на асфальте, на перекрестке…
Сегодня-то какое число?
Приструнил себя: «Комсомолец Шумавцов!» И – открытие: комсомольца Шумавцова не существует, а комсомолец Терехов – житель Ивота.
Человек навстречу. Поводит глазами по сторонам, но движется спокойно, даже с ленцой, будто на земле обычная жизнь.
«Вот кого к нам!»
Поежился: «к нам». Где они, эти «мы»? Палец о палец пока что не ударили.
Подойти и спросить: «Немцев ненавидишь? Если да – беру заместителем командира группы народных мстителей».
Тут и провалилась душа в живот.
Это же Митька Иванов! Раздатчик талонов на бирже труда.
Митька увидел Шумавцова, узнал… Губы кривила усмешка. Глаза цапнули, как сорвавшиеся с цепи собаки.
Не поздоровался.
«Но ведь и я не поздоровался! – Алеша огорчился. – На бирже работает? На немцев? А ты чей работник, если завод немецкий? И все-таки лицо у него какое-то… чужое. Не наше».
Снова осадил самого себя.
Все время друг против друга бились. Соперничество. А время другое… Своими надо быть.
Впереди маячила спина Миши Цурилина. Прибавил шагу, но догонять расхотелось. На небо посмотрел: бездонное, синева осени.
Почувствовал – паренье. Как в прошлый раз, в управе. Тогда это было что-то непонятное. А теперь показалось: не сам он над Людиновом. Он-то как раз на земле. На него смотрят, его ведут.
«Воин света!» – само собой сказалось.
Так, наверное, нельзя. Воины света – ангелы. Лицо священника вызвал в памяти. Плечи прямо держит, в облике уверенность и правота. Лоб высокий, говорит внятно, спокойно. Такой человек мог бы армией командовать, а вокруг него старушки.
