– Легкие победы, отец Викторин, испарились. Мы били комиссаров, а теперь перед самой могучей армией земного шара – великий русский народ. Совсем другая война. У нас это понимают немногие. – Граф поднял рюмочку с ликером, пригубил. – Отец Викторин, хочу просить вас. Проповеди ваши привлекают многих. Внушайте прихожанам мысль – беречься от противодействия германским вооруженным силам. Война ожесточает солдат, ибо партизаны наглеют. Вспышка гнева – и человека нет. Что вы скажете вот об этом?
Бенкендорф положил перед отцом Викторином листовку:
– Листовка типографская. Такой техникой располагают партизаны. А это? Посмотрите, каллиграфия! Красиво, качественно.
Рядом с напечатанной листовкой легла рукописная.
– Граф! Александр Александрович! Россия забыла святых, ее наказание – Сталин. В стране Сталина даже героев помнить долго – опасно. Вы видели школьные учебники? Целые страницы залиты чернилами. Маршалы, герои Гражданской войны, превратились во врагов народа… Эта листовка – чистой воды ребячество. Кто-то покрасовался перед своими друзьями.
– Согласен. Но за ребячество будут вешать. Я этого не хочу в моем городе. И вы, я уверен, такого не можете желать.
Графиня всплеснула руками:
– Господа! Рождество! Праздник надежд. Вера в Божественное чудо. Граф, скажите о чудесном нашим друзьям. О чем вы мечтаете?
Бенкендорф снова приложился к рюмочке.
– О Пушкине, милая моя Магда. Если есть Бенкендорф, должен быть и Пушкин… Без Третьего отделения Россия не имела бы того Пушкина, которого чтят как гения. И вам, и мне, и фюреру, отец Викторин, нужна новая Россия. Для нового, преображенного мира потребны гении. Люди высочайших достоинств и способностей. Именно такие люди будут востребованы новой землей.
– Новая Земля у нас уже есть, – сказал отец Викторин.
– Ах, этот остров! Самоеды! – Граф засмеялся, допил свою рюмочку.
– У самоедов дарования особые. У Ивана Грозного был целый двор самоедов. Они предсказывали царю будущее.
Магда решительно чокнулась с Полиной Антоновной, выпила свою рюмку и распорядилась:
– Граф, наполните опустевшее. А вы, отец Викторин, прочитайте стихи.
Прочитал:
– Замечательные стихи! – одобрил Бенкендорф. – Это кто?
– Тютчев.
– Ах, Тютчев! Времена опять же пушкинские. Я знаю, вы хорошо рисуете, отец Викторин, а стихи вы сочиняли?
– Семинаристом.
– А есть ли хорошие поэты среди советских? – спросила Магда.
– Советская поэзия – еврейская! – поморщился Бенкендорф.
– Советская поэзия многонациональная, – возразил батюшка. – Ну, вот такой поэт.
– Густые стихи! – оценила Магда.
– Павел Васильев. Репрессирован.
– Еще, пожалуйста!
Борис Корнилов. Репрессирован.
– И поэтам резон быть с нами! – объявил Бенкендорф, разливая ликер. – Превосходный букет. Вы правы, отец Викторин! Листовки – молодечество юношей. Мы это прекратим быстро. Завтра в Германию увезут вторую партию парней и девиц. Двести пятьдесят человек. Дмитрий Иванов, работающий на бирже труда, – мой любимчик. Иванов, а отец у него был Иван Иванович, служит Германии вдохновенно, ибо прежняя власть надругалась над его жизнью. Иваны служат Гитлеру!
Матушка торкнула под столом батюшку.
– Граф Александр Александрович! Не к празднику такое говорить, – отец Викторин, извиняясь, поклонился графине. – Двоенко набросился на нас с матушкой в вашем доме, кричал, что мы партизаны.
