Алеша Шумавцов вторую неделю каникул жил у папы с мамой в Людинове. К братьям Павлу, Витюшке, Сашке и сестричке Дине заново привыкал, родством душа умывалась.
А вот первую неделю каникул Алеша провел в деревне у бабушки Евдокии.
Алеша на порог: «Здравствуй, бабушка!» А друг сердечный, охота, заждавшись за зиму своего верного приятеля, в окошко заглядывает, птичьими кликами зовет.
Русская весна – птичья, а бабушкин лес – сама сказка – тетеревиное место.
Отец передал Алеше юношескую свою страсть без возврата. Железная дорога время забирает у человека без остатка. Завтракает Семен Федорович до свету, ужинает, когда ночь на дворе, но это он дал сыну ружье в руки. На глухариную охоту сводил. По глухарям ни отец, ни сын не стреляли – глухариные песни слушали.
Шалаши Алеша ставил отменные. В его шалаше тепло, сухо, весной пахнет: травушкой-муравушкой, водой, почками березы. Без шалаша-то весны, может, и больше, но чуда не дождешься.
В то утро заря уродилась светоносная, будто где-то зеркало поставили. А как разлилось розовое по небесам, охотничка сладкая дрема сморила. Всего на мгновенье. Тут чудо и ударило крыльями над шалашом: косач.
Сел близко, хоть не дыши! Сердце в груди громыхает. Громкое сердце досталось Алеше.
Почудилось, на самом краю земли тетерева токуют. Косач молчит, слушает супротивников. Влюблены до смерти, подходи в открытую, стреляй – песня самой жизни дороже.
И – кап! Кап! С берез. То ли слезы, то ли сок из раны.
– Чуф! Чуф! – совсем близко. Еще один косач пожаловал.
– Чуф! Чуф! – со всем великолепием ответил Алешин красавец и пошел гнать незваного гостя.
– Чуф! Чуф! – Песня чужака такая же гордая, непреклонная.
Не разодрались. Принялись токовать, чья песня слаще.
Вдруг один за другим грохнуло два выстрела. И сразу пальба. Вразнобой, поспешная. Было кого стрелять. Алеша смотрел на своего тетерева. Шагах в пятнадцати. Вертит головой, опустя крылья, перепуганный выстрелами. Большой. Опытный. Не кинулся улетать, в воздухе скорей убьют.
Алеша выстрелил.
Положил добычу в сумку, ружье на плечо – и прочь из леса.
Выйдя к дороге, портянки перемотал, ноги стали влажные.
Нагнали двое: обоих знал по футболу – Иванов и Доронин.
Иванов остановился, снял кепку:
– Здравствуй, футболист! Один выстрел – один косач. Патронов больше нет?
– С меня довольно. У Доронина тоже один косач.
Иванов засмеялся:
– Потому что мазила. Когда убиваешь, нужно хладнокровие. А Дороня спешит, курок дергает. – Сощурил глаза, щелкнул ладонью по ягдташу. – Мне много надо. Студентам голодно живется.
Повернулся, пошел, сердито дернув плечом: пацаненок! Помалкивает, но взглядом осудил охотничью жадность. Комсомолия! Покричат «слава-слава» и забудут на часок про голодное пузо.
Алеша долго провожал взглядом охотников: удачливого и мазилу! Всего раз глянул на то место, где стоял Иванов. На траве кровяная крапь. Справедливости ради осмотрел землю около себя. Капелька, еще капелька.
Охота…
Окон Зарецкие не зашторивали. Зашторенные окна – соблазн сексота.
Утреню отец Викторин служил затемно. Суббота. Память Феодора Стратилата.
Дни Литургии священники ожидают со сладким трепетом в сердце. Божию искру в душе Литургия преображает в Божественное пламя. Предстояние престолу не может стать обыденностью, хоть служи половину века.
И вот – отвержен. От алтаря, от храма. Да ведь не от Бога!
Ладана в доме отец Викторин не воскурял. Свечи ставил, дождавшись солнца. Молящихся и поющих – он да матушка, а нынешним утром Нина поднялась ранехонько.
У тихого пения слушатель – сердце. Ради Литургии, от молитвы ли, воздух в доме в позолоте.
После утрени отец Викторин отслужил панихиду по девяти людиновским страстотерпцам, казненным безвинно.
Устал, но благостно.
– Полюшка! Уж очень долог путь народа русского на Голгофу. И Симона Киринеянина нет – крест нести. Всё сами.
Матушка ради праздника пироги затеяла. Нина тут как тут, перенимает лепоту домашних кулинарных секретов.
Батюшка пил кофе с цикорием, кушал, искренне ужасаясь, ватрушки.
– Спасибо, не расположен к полноте. Три умял и на четвертую смотрю с вожделением.
– Эту я месила, я в печь ставила! – сказала Нина. – Моего кушанья тоже отведай.
Попробовал. Женщины ждали приговора.
– Очень вкусно! – порадовался за дочь батюшка.
– Так-то вот! – погордилась матушка. – Много ли учеников, вышедших из стен школы, говорят по-иноземному? А Ниночка: «филе данке», «се ля ви»! И стряпать мастерица.
– Что-то Олимпиады давно не было! – обеспокоился отец Викторин. – Ватрушки – ее слабость.
– За книжками сидит, – сказала матушка. – У нее скоро экзамен. Будет самая нужная медсестра в больнице. Хирургическая! – и на иконы перекрестилась. – Батюшка, ты слышал? В Колчине собираются храм закрывать.
– У Господа чудеса, а у людей чудесы! – Отец Викторин взял с письменного стола учебник Ниночкин. – Товарищ Сталин! – Взял другой. – И здесь товарищ Сталин. Власть рядится в атеизм, но в каждом селе ставит памятники вождю. Нередко на месте взорванных церквей. Явное стремление к единобожию по-советски.
Махнул досадливо рукой:
