Но как было не стрелять, когда тени — вот они, совсем близко, мельтешат огненными вспышками и бегут, бегут, не останавливаются.
— Береги патроны! — уже зло крикнула Клавка и вдруг ойкнула, застонала.
Он шатнулся к ней, но Клавка неожиданно сильно ударила его в грудь.
— Стреляй! Меня потом!…
Что-то знакомое было во всем этом. Будто он уже лежал вот так, на снегу, рядом с девушкой и кто-то кому-то кричал: «Стреляй! Меня потом!» Злой, слезной горечью прошло через него это чувство, так и не вызвав воспоминаний. Не до них было. Одну за другой он метнул две гранаты, схватил Клавкин автомат и лег так, чтобы загородить ее от пуль. «Будь, что будет, а Клавку он им не отдаст!…»
Ему вдруг показалось, что тени вражеских солдат заскользили куда-то в сторону, истончаясь в темноте, удаляясь. И вроде стрельба вокруг стала какая-то другая. Как-будто кто-то обошел немцев и ударил с тыла.
«Ну, молодцы! Ну, Еремин!» — обрадовался он, не сомневаясь в том, что командир применил какой-то прием, которых, как думалось Кольцову, у разведчиков хоть пруд пруди. Спохватился, наклонился над Клавкой. Она лежала на спине, прижимала обе руки к груди. Белые пальцы перечеркивали темные потеки крови. Он попытался разжать ей руки, но это оказалось не просто. Она глядела на него большими испуганными глазами и, молча, мотала головой.
Стрельба прекратилась и оттуда, где только что были немцы, послышался голос:
— Не стреляйте, свои!
Кольцов приподнялся, увидел тени, похожие на те, по которым он только что стрелял. Оглянулся на Клавку, не зная, что делать. Та лежала с закрытыми глазами, то ли обеспамятела, то ли не слышала голоса.
— Иди один, остальным не двигаться! — крикнул он и вжался в снег, изготовив автомат. — Кто такие?
— Свои. К немцам ходили. Не знали, как выбраться. Спасибо вы помогли.
Голос показался знакомым, но чей он, не мог вспомнить.
— Чем помогли?
— А стрельбой. Видим, немцы мимо нас прут. Ну, мы им сзади и вдарили.
— Значит, это вы нам помогли?
— Мы вам, вы нам, сочтемся.
Скрипнуло сзади. Резко обернувшись, Кольцов увидел возле Клавки капитана Еремина.
— Товарищ капитан, там кто-то наши.
— Пусть подходит один, — сказал Еремин, не поднимая головы. Он разжал Клавкины руки, расстегнул на ней телогрейку, и она не сопротивлялась.
Человек пробежался, плюхнулся рядом в снег. И тут Кольцов узнал его: встречались осенью у памятника Тотлебену на Историческом бульваре, чуть не подрались тогда.
— Старшина?! Забыл как тебя…
— Старшина Потушаев из артполка. Ты, кажись, тоже старшина?
— Старшина первой статьи…
— Первостатейный, как же, помню…
— Знакомый что ли? — спросил Еремин, не оборачиваясь.
— Так точно. Встречались.
— Там еще трое наших, — сказал Потушаев.
— Зови.
Темные фигуры приблизились, таща что-то большое, бесформенное.
— Что выносите? Пленных? Раненых? — спросил Еремин.
— Елки.
— Какие елки?
— Точнее сосны. Елки тут не растут.
— Ладно, потом разберемся, — Еремин обернулся к Кольцову. — Бери своих знакомых и выноси раненую. Прямиком на высоту, там теперь наши. Да бегом, не теряйте времени.
Кольцов вскинул Клавку, показавшуюся совсем легкой, на руки и понес, так что Потушаеву осталось только суетиться рядом, поддерживать ноги.
— Баба что ли?
— Разведчица.
— Ну, я еще тогда подумал, что ты того…
Кольцов не ответил, шагал, часто переставляя ноги, чтобы не оступиться. Последние бои основательно перепахали эту землю, и можно было не опасаться наступить на мину.
— Что за елки? — спросил, наконец.
— Сосны, я же сказал.
— Какие сосны?
— Новогодние. Скоро новый год, забыл? А они растут только в горах. Пришлось сходить.
— Ты что, серьезно?! — Он даже остановился, так это было неожиданно для него.
— Придем, сам увидишь.
— Ну… Я еще тогда подумал, что ты того, — мстительно сказал Кольцов.
— Детишкам что, новый год не нужен?
— Каким детишкам?
— В городе знаешь сколько детей? Новый год для них, это… Это же…
— Не ссорьтесь, мальчики… — еле слышно выговорила раненая, но оба они расслышали ее слова и замолкли, заторопились.
Далеко позади чертили небо крутые дуги ракет, и ни выстрела не было, никакого шума. Тишина угнетала. Все думалось Кольцову, что вот сейчас обрушится очередной артналет, застигнет их на открытой местности. У него подкашивались нош от усталости, но он не просил помочь…
«Моя родная сестра! Ты одна из всей нашей семьи самая покладистая и самая смирная, и, конечно, не обгадишься на своего брата Ивана, переставшего писать письма.
Анюта! Можешь быть уверена, что и ты, и твои ребята — это моя семья, такая же мне близкая, как Зоя и Юрка…»
Петров решительно отодвинул недописанный лист на край стола: не до писем. Хоть и спокойно прошел нынешний день, а все равно не до писем.