— Не надо, милый. Все в порядке, — произнесла Мазарин, храбро встречая пронзительный взгляд Кадиса. — Есть вопросы, в которых заранее заключается ответ, и тому, кто спрашивает, он известен лучше всех. А как вы думаете, Кадис? Я счастлива?
Вопрос повис в воздухе. Сара не могла понять, что происходит.
Остатки разговора потонули в шуме самолета, заходящего на посадку.
— Нас ждет Альфред.
— Альфред?
— Новый шофер, — пояснила Сара.
— Мы возьмем такси, — решил Паскаль. — Хорошо, милая?
Мазарин кивнула. Она снова попыталась поймать взгляд Кадиса, но тот отвернулся.
Путешественники наспех простились в аэропорту, условившись встретиться как можно скорее, чтобы обсудить подробности церемонии в Венеции.
О родителях Мазарин никто не упоминал. После случая с потерей голоса стало ясно, что у девушки нет семьи.
Сара решила взять подготовку к свадьбе на себя; ей нужно было развеяться.
Идти или не идти?
Мазарин не знала, как поступить. Вернуться в зеленый дом означало остаться наедине с болью и страхом. Без Сиенны это место превратилось в пепелище, разоренное гнездо, свидание с которым могло вновь отобрать у нее голос.
Куда бежать от самой себя? Как жить дальше, если не с кем поговорить? Когда Мазарин беседовала со Святой, нужное решение приходило само собой. Теперь ее голова была полна неразрешимых вопросов, свивавшихся в клубки, точно змеи; она чувствовала себя горгоной Медузой, ждущей, когда милосердный Персей одним ударом меча избавит ее от страданий.
Девушка безвылазно сидела в квартире Паскаля, и, хотя пассаж Дофин располагался недалеко от ее дома, не решалась вернуться в мир, к которому принадлежала раньше. Теперь у нее не было медальона; он остался у Джереми. С тех пор Мазарин словно покинула благодать. Детские страхи осаждали ее с новой силой. Горгульи церкви Святого Северина уже не повергали девушку в трепет. Теперь она боялась саму себя, и этот страх следовал за ней повсюду. И все же Мазарин предстояло вернуться на улицу Галанд, чтобы забрать единственное, что осталось от Святой, стеклянный саркофаг, и выяснить, какой замок отпирал ключ, который Сиенна держала в руках. Возможно, за этой дверью скрывалась главная тайна прошлого, разгадав которую она сумеет спастись.
В первую ночь после возвращения Мазарин отвергла ласки Паскаля. Хотя молодые люди уже месяц делили постель, они еще ни разу не занимались любовью. Между ними существовала молчаливая договоренность, что так будет продолжаться и дальше, что они станут просто спать в одной комнате, как путники, застигнутые грозой. Так продолжалось довольно долго, но как-то ночью, под утро, Паскаль нашел ее ощупью в темноте. Мазарин проснулась вне себя от счастья: во сне она решила, что ее ласкает Кадис. Убедившись, что это не так, девушка хотела оттолкнуть Паскаля, но тот теснее прижал невесту к груди, шепча ей на ушко признания в любви.
— Ты скоро станешь моей женой... Знаешь, как я этого ждал? Я ведь не каменный, милая. Не бойся, я не сделаю тебе больно.
Отдаваясь Паскалю в темноте, Мазарин видела перед собой учителя. Она будто перенеслась в пустыню, в то сладостное утро. Его запах впитался в ее кожу, его поцелуи горели на ее теле, ее соски напрягались от его прикосновений, ее чресла сдавались его сильным рукам... Его горячий язык ласкал ее ступни...
Девушка открыла глаза; и боль, и наслаждение были совсем другими. Не было ни пустыни, ни песка, ни восхода солнца.
Мазарин оплакивала себя, Паскаля и Кадиса, утрату Сиенны, неудачную попытку умереть, туманное будущее, собственную слабость... А ее простодушный жених решил, что это слезы восторга, слезы любви.
Каждое утро Мазарин приходила в Данцигский пассаж, словно все еще оставалась ассистенткой художника. Останавливалась на тротуаре напротив Ла-Рюш и оставалась там до вечера в надежде увидеть Кадиса. Девушка знала, что он там, поскольку в окнах студии горел свет, но, сколько она ни звонила, дверь так никто и не отпер. Жестокость Кадиса лишь сильнее распаляла ее страсть. Мазарин нуждалась в нем, нуждалась в его ласках, его любви; ей было необходимо еще раз пережить то, что было между ними. Больше всего на свете ей хотелось услышать: "Отмени свадьбу и будь моей".
Пустые мечты.
После сухого прощания в аэропорту Кадис больше не давал о себе знать. Мазарин узнавала новости от Сары, успевшей с головой погрузиться в венецианскую авантюру. По ее словам, художник снова заперся в мастерской, охваченный неуемной жаждой творчества, и строго-настрого запретил его беспокоить. Можно было не сомневаться — он трудится над очередным колоссальным проектом. За картины из последней экспозиции уже вовсю дрались коллекционеры и музеи.
До Мазарин доходили слухи о том, что самую большую цену заплатили за полотна, выбранные в качестве эмблемы выставки: двойной портрет Сиенны, написанный ее рукой. Анонимный покупатель заплатил за него целое состояние.
