Близилось Рождество, и меня все больше и больше удручала перспектива провести его одному в старинном здании. Мы, мальчишки, часто пугали друг друга рассказами о духах, там обитавших; и в самом деле, с лестницы ночами доносился скрип, словно кто-то пробирался в пустующую чердачную комнатку под самой крышей. Среди учеников из поколения в поколение передавалась повесть о призраке – призраке каноника из старых времен, – который неизвестно зачем прокрадывался ночами на чердак. Много раз я лежал ночью без сна и слушал шаги привидения. Даже в окружении спящих товарищей я чувствовал себя при этом неуютно. Страшно было и подумать о том, чтобы на десять дней рождественских каникул остаться с этими звуками наедине. Особенно после того, как я заподозрил, что иной раз по лестнице и в самом деле кто-то поднимается. В день Рождества (в том году он выпал на воскресенье) все другие хористы после второй утренней службы должны были отправиться домой, а я – остаться в одиночестве. Правда, предполагалось, что за мной будут присматривать директор и его жена, но оком не только недоброжелательным, а еще и нетрезвым. Я опасался, что доктор Шелдрик принудит меня провести праздник с ним – только фотографий по причине холода делать не будет.
Потому я так и дорожил дружбой с мистером Стоунексом. Нашелся взрослый человек, который ценил меня самого по себе, ничего от меня не желая, – и это придавало мне значимость в собственных глазах. И совсем уж переполняло меня гордостью то, что нашу дружбу нужно было хранить в тайне. Я думал об этой дружбе перед сном, держался за нее, как за волшебный талисман. Мне было известно нечто, о чем другие мальчики не подозревали. О чем не догадывались даже учителя. (Я привык держаться за свои секреты, возможно, чересчур привык. Привычка молчать сделалась моей второй натурой.) Я рисовал себе картины, как старый джентльмен объявляет меня своим приемным внуком и забирает из школы к себе в дом. Но это были пустые мечты, а реально можно было надеяться на то, что он пригласит меня к себе на рождественский обед.
В четверг накануне Рождества я с еще одним хористом возвращался к себе после утренней репетиции. Всю предыдущую ночь шел снег – зрелище для меня необычное, поскольку я никогда его прежде не видел. Я был погружен в собственные мысли, напуганный объявлением, которое сделал во время репетиции хормейстер, и заметил старого джентльмена (он, вероятно, направлялся в банк), лишь когда нас разделяло каких-нибудь несколько шагов. Внезапно мистер Стоунекс окликнул меня по имени. Второй мальчик, шагавший впереди, из любопытства обернулся; в тот же самый миг я заметил молодого мистера Куитрегарда, который, как обычно в это время по четвергам, шел открывать библиотеку.
Мистер Стоунекс спросил, не приду ли я к нему на рождественский обед. Потом добавил:
– Вы ведь не видели еще мои карты? Сегодня днем я должен получить замечательный старый атлас; если вы у меня будете, я вам его покажу.
– Я бы очень хотел, сэр. Когда?
– Сегодня днем, – отозвался он.
Его слова были двусмысленными, но мне так хотелось получить приглашение на этот день и прогулять вторую репетицию, что я истолковал их в свою пользу. В душе я подозревал, что атлас будет доставлен сегодня, а посмотреть на него я смогу в Рождество, и таким образом приглашение это являлось не более чем выдуманным предлогом, чтобы пропустить репетицию. Однако положение мое было отчаянным, и я ухватился за соломинку.
Мисс Нейпир послала мне письмо с просьбой помочь ей в работе над книгой четыре года назад, как раз когда над Европой начала сгущаться черная тень, которая ныне только-только успела рассеяться. Я отказался. Не потому, что не испытывал интереса, – напротив, не проходило дня, чтобы я не вспоминал, с болью в душе, бедного Перкинса. Знаменитый комплект ключей от дома мистера Стоунекса, наделавший в свое время так много шуму, долгие годы находился у меня на столе, где я созерцал их каждый день. Эти ключи служили ответом на вопрос, как убийца выбрался из дома, оставив двери закрытыми, и потому делали бессмысленными любые споры о виновности или невиновности Перкинса.
Ничего этого я мисс Нейпир объяснять не стал, а написал только, что много лет назад принял решение не обнародовать по этому делу никаких не известных публике сведений. Однако тон ее письма, откровенный и дружелюбный, располагал к себе, и я предложил дать мне на просмотр готовую рукопись, чтобы очистить ее от фактических ошибок, какими пестрела вздорная газетная статья. Я совершенно недвусмысленно оговорил, что воздержусь от советов по поводу каких бы то ни было предположений, сделанных автором книги. Мисс Нейпир поблагодарила меня и приняла эти условия. Таким образом, через несколько месяцев я получил рукопись «Турчестерекой тайны» и сделал несколько фактических поправок, о чем автор с благодарностью упоминает в « Уведомлении ».
