— Вы меня не поняли, — Большой Взрывович разогрел публику и его понесло по бездорожью. — Я-то не питаю радужных иллюзий касательно того, куда завезет меня «судьбус». Конечная остановка — вы за нее в курсе — такая четырехугольная ямка. Я вас расслышал, капитан! Так точно, смерть будет — без вариантов. Все прочее угадывать — только время свое разбазаривать. Да и, насколько я могу судить, смерть — нормальное состояние человека. Смотрите: он мертв до своего рождения и мертв после своей кончины. Баш на баш! Человек, если пораскинуть мозгами, почивает во смерти большую часть всей обозримой истории, и жизнь его — просто вспышка, уплотнение с точечку на луче вселенского времени. Другое дело — чужая смерть, смерть милого сердцу человечка. Такая смерть — это яд. Но! Но! Есть пара противоядий. Одно из них — ярость. Эффективнейшая штука! Когда выходишь из себя, тоску свою выносишь следом, а возвращаешься уже без нее, но часто с мешком сожалений и чужой помадой на галстуке, — по шатру прошла рябая волна смешков, Большой успел «перезарядиться». — Мозги набекрень. Вот второе противоядие. Достаточно прекратить адекватно воспринимать окружающий мир, и скорби как не бывало. Ей не найдется места в голове, забитой тараканами. Они только так сживают рассудок из межушного теремка, и назад его уже не пускают ни в какую. Мда, согласен, звучит — так себе. Вот и получается, что пережить чужую смерть обезумев — плевое дело. Но единственное средство для безумца вновь обрести гармонию с собой, — тут Большой приставил два пальца к виску и изобразил выстрел. — Такие дела.
Тикай бесстыже, с каким-то зоологическим интересом разглядывал 30ю. Противоестественную картинность ее лица очеловечивала сумма двух деталей: белевшего под носом шрама от сшитой заячьей губы, и нависших над ним очков с линзами такими толстыми, что каждый глаз ее размером походил на спелую сливу. Уродливые сами по себе, эти слабые звенья, помещенные в безупречную до тошноты лицевую цепочку, не объедали ее красу, а сдабривали изюмом того особого сорта, какой бывает только у изъянов.
— Ты прямо натурщица, — без иронии заметил Тикай.
— Я кассир, — отозвалась смущенно 30я, словно бы отвлекшись от выступления Большого, и тут же отвернулась.
— А я проктолог, — вздохнул Тикай с этакой поддельной скромностью, — врачую вот, люблюсь шатко-валко кое с кем, да только не я, а другой человек, и не любится он, а женат, и жена его щасная, считай, вдова, потому что не существует ее мужа как такового, — тут он даже гоготнул, обрадованный собственной последовательностью. — Да и ты замужем уже, я слышал.
— Где это ты такое слышал? Враки все, — чуть не сердито отвечала 30я.
— Вот как, — сказал Тикай и плотоядно улыбнулся.
30я вытаращено заморгала, натужено улыбнулась в ответ, неопределенно пожала плечами и снова отвернулась, так в три с половиной шага (согнутый уголок рта за полноценную улыбку не засчитывается) сбив с Тикая спесь, но не всю, а ту ее долю, что и сама бы упала от малейшего дуновения мысли в черепной коробке Тикая, в которой, увы, стоял совершенный штиль, и он, конечно, осечку не признал и пенял на собеседницу, ждал, когда до нее дойдет, хотя что-то в 30ином голосе все же сбивало его с толку. «Небось надумала себе, что с натурщицей — это я паясничаю, либо переводит стрелки и потому дерзит, чисто я дурак и не понял, чейная была та любовная записочка», — рассудил Тикай и решил напирать до конца. Одного только он не учел, что с приписанным ему диагнозом любое его умозаключение рисковало оказаться полнейшей околесицей, хотя умозаключал Тикай непрестанно и уж в чем — в чем, а в этом нехитром деле он себе никогда не отказывал.
— А вот еще к месту: «чудом ли Гоголь проснулся. Было холодно и тесно», — Большой закашлялся, прочистил горло ершиком, которым дирижировал собственную речь, и продолжил фонтанировать остротами, от которых все в шатре уже давились смехом. Все, но не Тикай. Этот готовился к новому броску. После полученной валентинки он и не думал трактовать отрешенность Тридцати-личных-местоимений иначе, как одно из женских правил обольщения.
