Иногда Лада думала, что и в её глазах, наверное, появился тот же отблеск холодного металла, что и в глазах Ии.
А между тем, с возвращением череды одинаковых рабочих будней, меланхолия ушедших январских выходных как-то неуловимо перетекла сама собой в тягостное уныние. Снова пекарня, снова тесто, снова ряды булок на противнях, снова касса, камеры и ужины дома. Лада жила, словно на «автопилоте», но мысли её были неизменно далеко от всего этого. Как без Ии – потом? И сколько это «потом» будет длиться? Что будет после дня открытия Парка? Будет ли Лада одна или сможет найти поддержку?.. Не думать обо всем этом было невозможно, но ответов девушка не находила, словно откладывая их в долгий ящик раз за разом. Да и как сейчас загадывать наперёд, если не предугадать, в каких обстоятельствах она будет вынуждена действовать? Но и остаться в итоге одной без какого бы то ни было плана дальнейших действий казалось ей таким жутким…
Двадцать пятого января малышке Нарье исполнилось пять лет. Удивительно, как всё-таки летит время: только что она была еще совсем крохой, которую школьница Лада всегда немного опасливо баюкала перед сном на руках, а теперь уже получила свою первую форменную беретку и пойдет в среднюю группу детского сада приближающимся летом… Да и ей самой, Ладе, через полтора месяца исполнится уже восемнадцать – отчего-то эта цифра смущала её, хотя на деле и не должна была нести никаких радикальных перемен, ведь все возможные перемены, казалось, уже произошли с ней: свадьба, смена фамилии, переезд, Карл Шински, каждый день ожидавший её дома, и Йонас, малыш Йонас, которого она еще ни разу не видела в тёмной лаборатории Центра Зачатия… Даже думая обо всём этом, Лада никак не чувствовала себя взрослой, словно ей, несмотря на все свалившиеся внезапно обязанности, по-прежнему четырнадцать, и мир вокруг нее, неизменный, стоит на месте, не ожидая, что она когда-то повзрослеет, - что она уже повзрослела.
Все эти мысли лишь возвращали её в болото Системы, твердившей внутри её головы, что нельзя, неправильно, невозможно даже и думать о «великих свершениях» и мировых переворотах, неся на плечах весь груз обязанностей взрослого человека, что замахиваться на подобное может лишь глупый подросток, наивно полагающий, что весь мир лежит у его ног, и давно уже пора бы вырасти… Прогнать их было очень непросто. Прогнать и искренне поверить внутри себя, что собственной жизнью распоряжаешься на самом деле ты сам, а не Система, как бы она того ни хотела, что бы ни твердили люди вокруг тебя, сколько бы лет тебе ни исполнялось… На двенадцатый день после открытия Парка Славы. Когда всё уже произойдёт. Думать об этом не получалось, потому что не было и быть не могло никакого «после», если тогда Ии с ней уже не будет. Если против всего мира останется только она одна.
***
I have no plan but that’s alright
Can you trust me when I’m mad
Have no time to set things right
Can you love me when I’m sad*
[*Англ. «У меня нет плана, но это не страшно,
Можешь ли ты доверять мне, если я псих?
У меня нет времени разбираться с делами,
Можешь ли ты любить меня, когда мне невесело?
Из песни HYDE – “Midnight celebration”]
Делать вид, что ничего не изменилось, оказалось невыносимо сложно. Январь навалился подушкой тяжёлой зимней темноты и горой учёбы нового семестра; больше всего Пану хотелось забиться куда-нибудь в дальний угол и проснуться уже после конца мира, когда всё станет другим, когда не нужно будет ходить каждый день в Академию и делать вид, что тебе всё равно, ведь ты с детства приучен контролировать каждую свою мысль и каждое движение. Столько времени прошло, а мысли в голове всё еще звучали какофонией звуков, осколков разговора с Марком и ночи в доме Брантов, не оставляя места ни на что иное, куда более необходимое в той реальности, в которой, хочешь – не хочешь, проходила жизнь мальчишки.
В Академии было тихо. Тихо, пожалуй, в каком-то непривычно плохом смысле слова, параноидальным подозрением, что все вокруг молчат так же, как и он сам, пряча что-то, о чём нельзя говорить вслух. Молчал и Алексис, от которого Пан с первого же учебного дня ожидал гневной тирады за свою неосторожность… Но тот словно и вовсе не замечал его присутствия в классной комнате.
