Я обожала, когда он так делал: глядел в глаза, не отрываясь, и радужки его разливались тёплым серебром.
Я улыбнулась и прижалась к Георгу теснее, впитывая его будоражащий запах. Почему бы не сделать это на мягком ковре? В постели, в ванной, на балконе, в саду и в экипаже мы уже были и не раз, а на полу в спальне ещё нет.
Георг обнял меня за талию и попытался поднять, чтобы отнести в постель.
– Подожди, – остановила я его и, мурлыкнув, взялась губами за мочку уха. – Не торопись…
Я отпустила прикрывающую меня простынь и оказалась обнажена перед мужчиной.
В его глазах вспыхнул огонь, будто и не были мы близки сейчас, и час назад, и вечером, и утром…
Генерал запустил пальцы мне в волосы и склонился к моим губам. Горячие поцелуи-укусы обжигали мои ключицы, шею, плечи, а властные пальцы гладили кожу, сжимали трепещущую грудь, перекатывая горошины сосков.
Опять он главный, подчиняет, умело возбуждает. Так сладко мучительно, что я таю и опускаюсь на ковёр, принимая его.
Генерал ещё ни разу не позволял мне вести. Всегда ошеломлял напором, безудержно врывался, словно ураган, брал меня, делал своей жадно, страстно, словно не мог насытиться. И мне очень нравилось чувствовать себя всецело его, растворяться в его сильных руках и его настойчивом, поглощающем ритме, но… я ведь непокорная.
– Позволь, – прошептала я срывающимся голосом, сжав его ладонь, и поглядела в глаза. – Позволь мне…
Я поцеловала его пальцы, привстала и перекинула колено через его бёдра, оказавшись сверху.
– Света-а-а, – захрипел он, когда я опустилась на него, горячего и напряжёного, ловя губами судорожный вздох.
Я подхватила ритм, и Георг, ошеломлённый тем, что больше не он главный, обвил меня обеими руками, помогая мне двигаться.
Снова вместе, снова единые.
Но веду я недолго. Вскоре он снова главный, снова покоряет. И я вновь состою из одной лишь страсти, взлетаю к небесам, а перед глазами рассыпается фейерверк ярчайших искр. Сквозь мокрые ресницы вижу его лицо. Он целует, гладит меня, несёт в постель и заворачивает нас обоих в одеяло…
Когда дыхание выровнялось, я счастливо потёрлась лицом о мужскую грудь и потянулась поправить ссыпавшиеся на лицо волосы. Но, когда извлекла руку из-под одеяла, комнату вдруг озарило свечение кольца.
– Георг! – восторженно закричала я.
– Светка, – восторженно рассмеялся муж, привлекая меня к себе. Поцеловал в волосы, в мокрые ресницы, в дрожащие губы. – Ну, я же говорил: скоро. Иди ко мне, Светочка, любимая. Иди, ко мне.
Георг обнял меня крепко и прижал к самому сердцу.
– А я всё равно не верю! – прошептала я, захлёбываясь от счастья.
Генерал положил горячую ладонь мне на живот и заглянул с теплотой в глаза:
– Верь. Теперь нас трое. И больше никаких на полу, – строго покачал он головой. – Теперь только в мягкой кроватке и очень осторожно.
Наутро мы собрались с детьми в уютной светлой столовой, которую я обставляла со всей любовью. Четверо наших собак уже кружили под ногами, радостные, что семья наконец проснулась. Георг, как и обещал, подарил Эдварду и Лилиане щенят той же породы, что были Парсиваль с Лавандой: толстеньких, лохматеньких и очень милых.
Я наполнила чашки чаем и разложила всем блинчики, поправила Лилиане воротничок платья, а Эдварду пригладила пушистые волосы, пахнущие мёдом, как у маленького малыша. Георга поцеловала в щёку, потеревшись о него всем телом и, наконец, заняла своё место рядом с мужем.
– Дети, у нас с мамой скоро появится ребёнок, – проговорил генерал.
– Ну, хвала Создателю! – воскликнула госпожа Фридрихсон. Она завтракала всегда с нами, поскольку давно уже была членом семьи.
– Ура! – воскликнула Лилиана, подбежала к нам с Георгом и обняла обоих за шею. – Вы заслужили малыша! Вы такие молодцы! Мне не терпится выбирать вместе с вами игрушки и маленькие костюмчики! Я буду помогать о нём заботиться!
Эдвард отложил салфетку и задумчиво проговорил:
– Значит, теперь я буду старшим братом? Я научу малыша кататься на лошади, ты позволишь, па?
После всех последних событий дети так сблизились с Георгом, что стали называть его папой. И как будто это было нужно всем: и ему, и им. Потеря родителей – тяжелейшее испытание, а Георг был не просто другом их отца, он был Императору самым близким человеком и детей его знал с рождения. Именно Георгу, умирая, тот поручил их воспитывать, зная, что генерал будет с ними всем сердцем.
– Сначала я научу достаточно хорошо ездить тебя, – ответил Георг, указав вилкой на тарелку, чтобы принц не забывал о еде.
– Мам, ну, скажи, я и так хорошо езжу! – воскликнул Эдвард. – Ладно, перепрыжка через барьеры ещё не очень выходит, но я научусь! У меня хороший учитель и ещё полно времени! – мальчик рассёк ножичком блинчик и отправил кусочек в рот.
– Ты у меня умничка, Эдвард, – я потрепала мальчика по волосам и наклонилась поцеловать в лоб. – Обязательно будешь делать перепрыжку лучше всех!
– Спасибо, мам.
Дети стали называть меня мамой, и эти слова согревали моё сердце. У нас с Георгом получилась настоящая большая, крепкая, дружная семья.
Такая, какую мне всегда хотелось.