…На рассвете повалил густой пушистый снег, но к полудню весело засияло солнышко и снег растаял. Ерназар все-таки решил не отменять охоту на зайцев. Проезжая мимо юрты Гулзибы, он подал ей условный сигнал, означавший, что сегодня они встретятся в шалаше у «русской стены».
Гулзиба так и не дождалась его, Ерназар почему-то не приехал. Гулзиба направилась в сумерках домой. Недалеко от аула, из камышовых зарослей, до нее донеслись громкие сердитые голоса. Она прислушалась и узнала в спорящих Ерназара и Каракум-ишана.
— Я не желаю цепляться за ноги тех, кто стоит выше меня, и пятки им лизать! Я не лицемер и не холуй!
— Почему же ты возишь тогда в Хиву налог?.. Руки ханского слуги могут быть и черными, но дела и помыслы его должны быть чистыми! Берегись, гнев хана ужасен! Как морской вал, все сметает на своем пути! И тебя сметет, и весь народ каракалпакский! И учти еще, Ала-коз, вот что! Хан недаром просил передать тебе: «Пусть он не забывает, что счастье, свалившееся на глупца, может обернуться дырявым мешком!..» Мой тебе совет, запомни его: ласковый теленок двух маток сосет. Почему бы тебе не иметь молоко и от каракалпаков, и от хивинцев?
— Ишан, я уже сказал: в мервский поход я не пойду! Это мое последнее слово!
— Значит, все мои старания и хлопоты ты хочешь развеять по ветру, да? Я уговорил покойного хана освободить тебя из зиндана, я! «Лучше освободить десять виновных, чем держать в заточении одного невиновного!»- это я ему внушил, я!.. Теперь вы, каракалпаки, получили все, благодаря мне получили! Власть, должности, чины! — Ишан возвысил голос до крика.
— Лучше бы вы этого не делали, лучше бы не вмешивались! Вы помешали мне!
— Ах как он запел! Теперь-то, когда вы столько получили от хана, можно петь! Поистине — кто никогда не видел мечети, тот ее купола принимает за грибы!
— Я никогда не просил вас помогать мне! Хлопотать за меня!
— За тебя страна твоя просила! Не забывай: кто любит только себя, того не любит народ! А ты, похоже, стал любить одного себя! И запомни: человек не может убежать от собственной тени!
Свистнула плеть, раздался топот копыт. Гулзиба догадалась, что Ерназар остался один в зарослях. Она осторожно подала ему о себе знак.
— Гулзиба, умница ты моя! Ты всегда чувствуешь, когда мне бывает трудно! — обрадовался Ерназар. — Появляешься рядом, как ангел!
— Я слышала весь ваш разговор!
— Ну и хорошо! Не надо будет пересказывать все сызнова! Поедем скорей к тебе!
— Сейчас нельзя! Нурназар еще не спит. Приезжай попозже!
Ерназар наклонился к Гулзибе, обнял и стал целовать ее в глаза.
Самым большим праздником для Гулзибы были часы, проведенные с Ерназаром. Это был ее праздник. Праздник ее любви, ее счастья, равного которому ни у кого на свете не могло быть…
Гулзиба накормила сына, уложила его в постель, но мальчик просто так не засыпал: он привык перед сном разговаривать с матерью, расспрашивать ее.
Нурназар рос шустрым и любознательным: все, что его окружало, что он видел, вызывало у него интерес. Он любил тормошить мать, заливался смехом, когда она шутила. Гулзибе никогда не наскучивали вопросы сына. Она отвечала ему охотно и весело, испытывала гордость оттого, что сынок у нее такой смышленый.
Сегодня Нурназар неожиданно спросил:
— А мой отец, кто он и где?
Твой отец умер, сынок! — спокойно и мягко ответила Гулзиба.
Она знала: рано или поздно мальчик узнает правду. Но пусть — поздно. Когда он подрастет и познает радость и горечь жизни, тогда она сама все ему откроет, такова ее святая материнская обязанность. Пока же святой своей обязанностью Гулзиба считала хранить тайну.
— Какой он был? Расскажите мне об отце! — потянул Нурназар мать за руку. — Расскажите! Я похож на него?
— Сынок, очень, очень похож! Он был умный человек, и ты будешь умным! Отец твой был высокий, широкоплечий, сильный как лев! Твои плечи тоже станут широкими и мощными, вот только подрастешь еще немножко! Усы — длинные-предлинные, а глаза!.. Глаза у него были огромные, как у теленка. Взгляд — острый-острый, зоркий-зоркий. Если кто-нибудь бывал виноват, не выдерживал его взгляда… Станешь ты мужчиной — и у тебя появятся усы, а глаза твои станут такими же проницательными!
— А какой длины были у него усы? — полюбопытствовал мальчик.
Гулзиба приложила свой палец к верхней губе:
— Вот такой! Отец закручивал усы даже за уши, вот такие они были огромные!
— Не усы, а усищи! — Ребенок рассмеялся вслед за матерью. Он начал мерить маленькими своими пальчиками расстояние от носа до ушей. — Мама, значит, мой отец похож на отца Хожеке! — вдруг заявил он.
— Отец Хожаназара молодой, твой был старше! — похолодела Гулзиба.
Мальчик притих, задумался. Ерназар часто возился с ним, играл, надвигая ему на глаза тюбетейку, тормошил, подбрасывал в воздух. Портрет, нарисованный матерью, в точности соответствовал внешнему виду Ерназара, вот только не было у него таких длиннющих усищ… Нурназар забрался под одеяло и вскоре сладко засопел.
