Анонимные здесь «два соседа» — ровня Лариной, их патриархальная интимность полна своеобразной теплотой. Разумеется, никак не может быть тождества авторской позиции с позицией старушки, полюбившей «совет разумный и благой». Тотчас же в последующем повествовании возникают грустные интонации автора, сострадающего своей героине, это естественно. И все-таки человечные по-своему нотки диалога — последний штрих к групповому портрету уездного дворянства — в известной степени умеряют гротесковую заостренность портрета пятой главы: уездные помещики — чудовища, но ведь и люди они…
Ларины приезжают в Москву. Перед читателем — картины жизни московского общества. Это не высший свет, это не уездное «соседство». Но здесь причудливо соединяется и то и другое, образуя своеобразное третье.
Если быт «соседства» в художественном плане дан как рассредоточенное, постепенно собираемое, неторопливо развертываемое изображение с кульминацией в пятой главе, то теперь перед нами компактное, цельное полотно в составе пятнадцати строф (XL–LIV) седьмой главы, включающих и бытовые зарисовки, и диалоги, и сюжетные скрепы, и общие и индивидуальные характеристики, и авторские рассуждения. Но и компактность и лаконизм становятся возможными как раз потому, что читателю уже многое известно — и прямо и по аналогии; новое часто оказывается просто вариантом старого.
«Московский» портрет дворянства складывается из двух частей: это родственные отношения и общий светский быт.
В деревне «соседство» перерастало в своеобразную семейственность. В Москве соседственные связи утрачивают значение, Таню развозят «по родственным обедам». Но выясняется, что здесь сохраняют и берегут весьма отдаленные родственные связи, родственников оказывается до чрезвычайности много; московская семейственность мало чем отличается от уездного «соседства».
Наша встреча с московским бытом начинается в доме у Харитонья в переулке. Мы подготовлены к ней: княжна Алина, московская кузина Лариной, знакома нам по рассказу о юности матери Тани во второй главе. «Старушки с плачем обнялись, / И восклицанья полились».
Интересно: новый жизненный пласт поэт начинает изображать точно такой же сценкой, какой он закончил предыдущий цикл. Несовпадающие детали несущественны: ранее был диалог Лариной с анонимными «двумя соседями» и тон задавала сама Ларина, здесь в диалоге ведет ранее упоминавшийся персонаж. И опять превосходно выдержан интонационный строй, начинающийся с набегающих друг на друга восклицаний, а затем буквально осязаемо передающий утомленность говорящей. И речевая индивидуальность дана тонко и точно: книжная душа Алина не только вспоминает книжный строй мышления поры юности («помнишь Грандисона?»), но и реальность уподобляет книге («Ей богу, сцена из романа»). А главенствует уже знакомая эмоциональная атмосфера с двойственным отношением; на этот раз она тут же уточнена через восприятие Татьяны:
Читатель солидарен с пушкинской героиней: трудно удержаться от человеческого участия в судьбе по-своему доброй и открытой старушки — нельзя принять образ ее долгой жизни.
Начиная «московскую» картину с диалога, с того, чем он кончил «уездную», поэт как бы прежде всего устанавливает их преемственность, а не контраст. Внутренняя же композиция «московской» картины вполне своеобразная: от знакомого и узкого (диалог двух лиц) — к расширению изображения, к захвату в поле зрения нового, ранее неизвестного.
А вот эта сцена с прежними деталями сюжета не согласована. Получается, что Таня и родилась, и раннее детство провела в Москве. Во второй главе сказано иное: «Разумный муж уехал вскоре / В свою деревню…» Это очередное «противоречие» из числа неисправляемых и, на своем месте, весьма выразительное.
