По правде говоря, вновь увидеть его было для меня некоторым шоком. Особенно в такой ситуации. Последние два года плохо на нем сказались. Долгое время аристократическое лицо моего отца выдерживало натиск времени, однако теперь прожитые годы разом его нагнали. Беглого взгляда хватило, чтобы понять: больше у него не будет молодых любовниц, и я невольно спросил себя, не принесло ли это отцу облегчения. С конца шестидесятых он носил длинные волосы, яркую, струящуюся серебром гриву, которая теперь немного пожелтела – это было похоже на зубной камень. Особенно меня поразило, насколько женскими сделались его черты. Вынудило призадуматься, не кажется ли он теперь и моей матери скорее старухой, чем стариком.
Под моим не слишком сочувственным взглядом он проснулся.
– Генри! – выговорил он, медленно поднялся на ноги, протянул руку.
– Генри! – ответил я. Наши руки соприкоснулись – его сухая, моя влажная (на что он вроде бы не обратил внимания).
Наступило молчание. Эта встреча двух Уильямов Генри Деверо, первая за десять без малого лет, если не считать визита в больницу, когда отец находился под действием сильных транквилизаторов, неуловимо напоминала баснословное знакомство Джойса и Пруста: оба признались, что не читали книги собрата, и, установив этот факт, лишились тем для дальнейшего разговора. Мы дружно уставились в телевизор, словно ища в нем подсказку.
– Про тебя говорили недавно, – сказал он, не уточняя, но явно подразумевая утренние новости. – Что-то насчет… – Он яростно покачал головой, как будто от встряхивания нужная мысль могла выплыть на поверхность его разжиженной памяти. Выплыла – и отец едва поверил: – Уток? (Наверное, это ему приснилось, решил он.)
Я признал, что речь вполне могла зайти об утках, и это отца устроило: по крайней мере, он пока не тронулся умом.
– Ты не против выйти на свежий воздух? – предложил он, поглядывая на солнечный день, сверкавший за окном. – У нее тут так темно, – добавил он, озирая вселенную моей мамы.
Он отыскал свитер с отложным воротничком, и мы вышли на крыльцо.
– Соседство у вас безопасное? – поинтересовался отец, поглядывая в обе стороны широкой улицы.
– Маленький городок в Пенсильвании, папа, – напомнил я.
Он ухватился за перила для устойчивости и вытянул шею в сторону старого парка аттракционов. За деревьями маячила верхняя часть колеса обозрения, и только.
– Что это? – потребовал он объяснений, выпрямляясь.
– Сломанные аттракционы, – ответил я.
– Пошли! – бросил он мне и двинулся вниз по ступенькам, не дожидаясь моих возражений, серебристая грива развевалась на ветру.
Я не понял, собирается ли он просто сходить туда и осмотреть колесо и прочее или же надумал покататься. Для человека, перенесшего тяжелейший «срыв», шагал он чертовски целеустремленно. Мои же шаги еще недавно были бы длиннее, но сейчас укоротились из-за – как теперь, в компании Уильяма Генри Деверо Старшего, я уверился вдвойне и без рентгена – камня размером с жемчужину, который блокирует мой мочеиспускательный канал. Мне приходилось напрягать все силы, чтобы поспеть за отцом. Поначалу я надеялся, что он утомится, но не тут-то было – за пять минут такой скоростной ходьбы мы добрались до озера. Вернее, до бывшего озера, превратившегося в грязную вонючую впадину. Отсюда можно было охватить взглядом все, что прежде составляло парк развлечений, – колесо обозрения, заброшенное здание, внутри которого раньше находилась карусель, заросший сорняками картинг. Дальше идти смысла не было, но отец уже торопливо шагал вдоль берега.
– Это закрытая территория! – крикнул я вслед ему, гадая, что же он такое задумал. По его виду можно было предположить, что отец твердо намерен погонять на машинках. – Там все заперто, чтобы дети не лазили.
Тем не менее мы двинулись вокруг озера и остановились лишь перед оградой. Отец подошел к ней вплотную, просунул изящные пальцы в переплетение проволоки и потянул на себя. Со стороны поглядишь – подумаешь, будто он готов перелезть через это препятствие.
– Какой ужас, – произнес он, глядя на выпотрошенное здание карусели. – Разве можно покидать такие места? Что с людьми происходит?
– До парка аттракционов тут были сады, – сообщил я. – Знаменитые публичные сады. Из Нью-Йорка, из Филадельфии приезжали сюда погулять.
Отец всмотрелся в мое лицо, пытаясь понять, не выдумываю ли я, затем перевел взгляд на аттракционы, вероятно сопоставляя нынешний их вид и былые сады.
– Красивые женщины, должно быть, прохаживались тут. Разодетые в пух и прах. Молодые люди пытались произвести впечатление. Дивно. Просто дивно. Есть ли об этом книги?
– Обо всем этом? – откликнулся я, изучая озеро и аттракционы. – Понятия не имею.
– Должны быть, – сказал он, выпуская из рук проволоку. И повторил: – Просто дивно.
Я заметил, как отец внезапно ослаб, он с радостью принял мое предложение отдохнуть, прежде чем пускаться в обратный путь. Вот и скамейка поблизости.
– Твоя мать говорит, у тебя кризис среднего возраста, – сказал он. – И выглядишь ты не слишком хорошо.
– Все отлично, папа, – заверил я. – Лучше не бывало.
