— Рейчел, начните уже получать удовольствие. Хвастайтесь своим успехом. Позвоните этому мудаку, своему мужу. Напомните: «Я же тебе говорила!» Нет других четырех слов, которые доставили бы человеку большее удовлетворение. У вас внутри что-то лопнет, если вы не произнесете эти слова.
В коридоре началось какое-то движение, кто-то подергал дверь, соединявшую кабинет с кафедрой. Я отошел к другой двери, той, что открывалась в коридор, приоткрыл на щелочку. Съемочная команда уже на месте, расставляют свет и зонтики.
— Они звонили? — сказала Рейчел. — Хотели взять у вас интервью?
— Обложили, как таракана, — проворчал я.
— Надо было сразу об этом сказать? — всполошилась Рейчел.
— Не глупите, — ответил я. — А вы сами не хотите меня спросить, не я ли убил гуся?
— Нет?
— Почему нет?
— Потому что вы не убивали? Потому что это не было бы хорошей шуткой?
Как чудесно, когда тебя идеально понимают. Особенно если понимает женщина, в которую ты мог бы влюбиться при благоприятных обстоятельствах. Особенно когда обстоятельства не так уж катастрофически неблагоприятны.
— А вы осознаете, что когда выйдет ваша книга, то секретарша нашей кафедры окажется более значительным лицом, чем все преподаватели, которым она помогает?
Хватит уже запугивать эту несчастную, но я никак не мог удержаться. Кроме того, не так уж она запугана, не целиком. Есть и тайная часть ее души, которая сейчас ликует, — как же иначе. Моя тайная душа вот тоже поет.
— Они меня возненавидят? — спросила она.
— Они вас и так ненавидят. За то, что вы на моей стороне.
— Кстати, я вспомнила? — Она раскрыла папку, скрепленную тремя кольцами, и вытащила толстую брошюру, в которой я опознал устав кафедры английской литературы. Рейчел протянула мне устав, раскрыв его на той странице, где описывалась процедура низложения заведующего. Желтым она отметила пункт, на который хотела обратить мое внимание, — для импичмента требуется три четверти голосов.
— Ишь ты, — удивился я. — Я-то думал, достаточно двух третей.
— И Финни тоже? Я слышала, как он говорил?
— Странно, чтобы Финни ошибся в таком вопросе, — сказал я, сверяя дату на обложке устава.
— Правило двух третей не действует с 1971 года, когда сместили профессора Кварри?
Я смутно припомнил: Джим Кварри как раз и принял на работу меня и Джейкоба Роуза. Понятно, почему его сместили. Но я не помнил, как я сам проголосовал в тот раз.
— Сколько членов кафедры имеют право голоса?
— Двадцать восемь?
— Снимите тридцать копий, — попросил я. — Но никому не рассказывайте.
Она протянула мне стопку — тридцать копий. Фантастика.
Выпроводив Рейчел, я снова приоткрыл дверь и убедился, что толпа растет. Приехала Мисси Блейлок и, как всегда, бесконечно отлаживала звук. «Ты уверен, что он там?» — расслышал я чей-то вопрос. «Вон его кабинет!» — ответил кто-то, и все повернулись и уставились на дверь, из-за которой я выглядывал.
Я сделал глубокий вдох и шагнул в коридор, под этот свет. Мисси проворно ухватила меня под руку и потащила к камере. В коридоре размахивали плакатами и снова распевали ту же песню, что в пятницу: «Остановите Деверо! Остановите бойню!» Мои коллеги, все, кто не был занят в аудитории, вышли в коридор полюбоваться этим зрелищем.
— Мы находимся в рэйлтонском кампусе Западно-Центрального Пенсильванского университета и беседуем с профессором Генри Деверо, главой английской кафедры. Профессор, в прошлую пятницу вы пригрозили убивать по утке в день, пока не получите бюджет. Сегодня утром была обнаружена утка, повешенная на ветке дерева здесь, в кампусе. (Гусь, поправил кто-то.) Известно ли вам что-либо об этом инциденте?
— Без комментариев, — ответил я, и с галерки послышался стон.
— Это его рук дело! — крикнул кто-то. — Да вы посмотрите на него!
— Вы получили бюджет, как требовали?
Я признался, что бюджета нет как нет.
— Существует ли причинно-следственная связь между этим фактом и смертью утки?
— Гуся! — крикнул кто-то, потеряв терпение, и я обшарил взглядом толпу в поисках Тони Конильи.
— Без комментариев.
— Мы только что беседовали с Ричардом Поупом, главным администратором кампуса, и доктор Поуп сказал: он совершенно уверен, что вы невиновны в этом преступлении.
— Он не может быть уверен, — указал я, — разве что он сам это сделал.
Мое дикое предположение совершенно сбило Мисси с толку.
— Вы хотите сказать, он в этом замешан? — спросила она, не веря своим ушам.
— У него тоже нет бюджета.
— Вы считаете, последуют новые убийства?
— Вы считаете, я получу наконец бюджет?
Как только камера выключилась, кто-то завопил: «Убийца», и распевка началась по новой. Лу Стейнмец прокладывал себе путь в толпе. Кто-то крикнул: «Арестуйте его!»
Лу набросился на демонстрантов и велел им разойтись, что они и сделали без особой охоты. Мне показалось, Лу Стейнмец выглядел постаревшим — он осознал, что у него осталось уже немного шансов подавить когда-нибудь в жизни студенческий бунт. Разделаться с радикальным профессором английской кафедры — хоть какое-то утешение.
— Уделите минутку, профессор?
— Не сейчас, Лу, я занят.
— Я мог бы настоять.
— Попытайтесь.
— Попытаюсь.
