— Фьюууу! — напоследок радостно пожелала птаха, вылетая из пещеры.
— О чем это вы болтали? — стараясь придать голосу оттенок безразличия, поинтересовалась Люсинда.
— О чем, о чем! — отмахнулась ее сестра. — О любви, разумеется! О чем еще можно говорить?
— Ну-у… — тонкий палец Люсинды потер переносицу. — О политике, например. О дедушкином завещании, например. О моей поездке, — стараясь не выдать волнения, вскользь обронила она.
— Делать мне больше нечего, как о всяких там пустяках разговоры разговаривать, — усмехнулась Мелинда. — Да еще с кем — с подружкой сивиллы. Ха!
— О пустяка-а-ах?!
— Конечно! Пустейшие пустяки! Главное ведь не это.
— Ну, хорошо. Хорошо-хорошо-хорошо! — пошла на попятный Люсинда. Она все никак не могла забыть яростный свет в глазах своей младшей сестры. — А что, что-о, по-твоему, главное?
— Главное…ох-хх…главное, что Эгберт меня любит и ник-куда от меня не денется, — улыбнулась девушка. — Ни-ку-да!
Эпилог
— О-оо! Милый, милый мой Эрлих-Эдерлих! — Голос прекрасной Имбергильды задрожал от нахлынувших слез. — Дороги твои длинны и долги, затеи твои полны опасностей, и желтый свет глаз нелюдьских освещает тебя в ночи.
Дождусь ли я Тебя, о славный мой рыцарь?! Изболелась, измучилась, о как измаялась душа моя в ожидании — и сама собой сложилась Песнь Печали, Вопль Грусти и Тоски. Нет, не стану петь ее, не стану! Заволокут слезы очи мои, закружится голова и — рухну я вниз, рухну камнем.
Ах, почему же люди не летают? Почему люди не летают, как птицы?! — возопила прекрасная страдалица, воздела к небесам тонкие нежные руки и, на всякий случай, отступила подальше от края смотровой площадки. И тут же несколько мелких камешков (едва ли меньше тех, что украшали ее шею и грудь) сорвалось в туманную бездну. Плотная сизая пелена окутывала все, даже малейшие подступы к замку. Коварная и обманчивая.
«Какой ужасный, какой омерзительный цвет… И, главное, совсем немодный! Нет, все-таки хорошо, что люди не летают. Очень даже хорошо! Просто прекрасно! Я бы ни за что не решилась. Нет-нет, ах… нет! Ни за что и никогда! Так и протопталась бы курицей…»
Она сделала еще пару шагов назад и, кое-как нащупав лестницу, начала медленно, осторожно спускаться в келью.
Крошечный бесенок тщеславия, решив подшутить над несчастной пленницей, нашептывал ей на ушко: «Полюбуйся-ка на себя! Полюбуйся! Ну, полюбу-у-йся! Доставь себе удовольствие — ведь ты этого достойна!».
Роль зеркала играл кусок плохо отполированной меди, висевший неподалеку от входа. Его неровные края и часть поверхности были щедро загажены птичьим пометом. Как знать, сколько прекрасных пленниц вот так же стояло перед ним, задавая один и тот же вопрос:
«Скажи, мне зеркало на стене,
Кто прекраснее всех в стране?»
