— Наверное, твоя бабка исхитрилась и спрятала его отрубленную голову, которую он, бедолага, таскает вот уже триста лет. Надо же, дура дурой, а догадалась! — съехидничала одна из фрейлин. — Ей-богу, неудивительно! Говорят, при жизни он был страшным простофилей! И еще говорят, что спите вы вместе со слугами, на гнилой соломе, а едите вместе со свиньями — из одного корыта, а еще, еще, еще говорят… Ааааааааааааааааййй!
Ноздри Клотильды вмиг раздулись от гнева, умело выщипанные брови сошлись к переносице, а пышная грудь заходила ходуном. С детства привыкшая к ношению тяжестей, юная баронесса в два счета повалила насмешницу и теперь, восседая на ней верхом, равномерно ударяла ее головой о мозаичные плиты.
— За бабушку! За прадедушку! — приговаривала она. Выбившиеся из прически, прилипшие к разгоряченному лицу золотистые пряди мешали девушке — лезли в рот, застилали глаза, но она все равно продолжала: — За бабушку! За прадедушку! За бабушку! За пра…
— Ну, ладно уж! Хватит! — приказала главная фрейлина. — Будем считать, справедливость восторжествовала.
— Чево-о? — словно не поняв, переспросила Клотильда, и не думая слезать со своей обидчицы.
— Хватит, говорю! Смотри, когда-нибудь перестараешься — худо будет, — предупредила главная, но глаза ее улыбались. — Беру свои слова назад! Вы хоть и бедный, но славный и знаменитый род. Никто в этом и не сомневается, правда, Изотта?
Последние фразы были адресованы поднявшейся и пытавшейся привести себя в божеский вид насмешнице.
— Ага, — не глядя на остальных, буркнула та.
— Ну, будет тебе наука, — с удовлетворением произнесла главная фрейлина. — Но что-то я плохо слышу… Ну-ка, повтори!
— Никто не сомневается, — нехотя, через силу, произнесла Изотта. — Род Вальпоренн — род славный и знаменитый.
И, хотя выражение лица пострадавшей не просто говорило — кричало, вопияло! — о готовности девушки в любой момент поджечь вышеупомянутый фамильный замок вместе с бабушкой и прадедушкой («а хорошо бы и с дурой Клотильдой, пропади она совсем!»), главной фрейлине ответ понравился.
— Ну, вот и прекрасно. Так мы слушаем!
И юной Клотильде, Клотильде Победительнице, ничего не оставалось, как начать рассказ.
— Бабушка говаривала: сны с пятницы на субботу — сны пустые. Сплошной, мол, обман. Так, шутки ангелов, — улыбнулась она.
— Ты нам зубы не заговаривай! Давай ближе к цели! — перебила ее главная.
— «Это присказка такая, сказка будет впереди», — улыбнулась Клотильда. — Сами ж хотели с подробностями. Так и слушайте. Вот, значит, гуляю я по нашему саду. Гуляю себе, гуля-а-аю…ох, гуля-а-аю…гуля-а-аюу…охх! М-да-а…Хожу себе и хожу, хожу и хожу. И ту-уда хожу-у и сю-ууда хожу-у…
— Тебя послушать, так у вас сад — что королевское турнирное поле! — не выдержала одна из фрейлин. — Доброму человеку за день и не обойти, и не объехать.
— Может, и такой, — с достоинством парировала Клотильда. — А будете перебивать — так ничего и не узнаете. — И, наслаждаясь видом затихших, еле сдерживающихся, закусивших губы от нестерпимого любопытства подруг, продолжила: — Рву цветочки, плету веночки. Солнышко, птички, воздух — чудо как хорошо! Думаю о том, о сем, о разном. Девушке ведь завсегда есть о чем подумать, — строго добавила она. — Небо голубое-голубое! Так хорошо, так славно! И вдруг…вдруг…ах-хх! О-ооо…
— Что-оо?! — хором выдохнули фрейлины.
— Ах, и тут появляется Он. Красавчик! Такой учтивый, скромный, обходительный. Только вот больно уж нерешительный. Краснеет, будто девица. А говори-ит — ох, заслушаешься! Лучше, чем наш местный батюшка, ах-хх… И-и… вот странность… — замялась девушка. — Я высокая и крепкая — он маленький да хлипенький, но…
— Что «но»? Что «но»?! Давай рассказывай! Ну, говори, говори же скорей! — наперебой загалдели ее подруги. Двенадцать пар глаз — карих, голубых, серых и зеленых — вспыхнули в предвкушении
Она покраснела и потупилась.
— Ах, нет! Ах, это стыдно! Ах, ну я смущаюсь! — из последних сил отпиралась Клотильда, опустив глаза и теребя расшитый фальшивыми рубинами подол платья.
— Ломаться будешь перед сеньорами. Или перед будущим супругом, — нахмурилась главная фрейлина. — Здесь все свои. А ну, рассказывай, пока мы дружно не умерли от любопытства! Вот ляжет смерть наша камнем на твою совесть — пудовым камнем, валуном придорожным — сразу одумаешься, да поздно будет! Нн-уу?!
— Ах, может, не надо? Ох, но я ж девица! — привела она последний, как ей казалось, существенный довод.
— А тебя никто и не собирается девственности лишать. Не убудет тебя, ежели нам все расскажешь, — заметила главная. — Да по-порядку.
Остальные, желая в очередной раз подольститься к той, от кого частично зависело их благополучие, зашумели, загалдели, и, с легким повизгиваньем, затопали ногами. Голуби — и те приковыляли на своих толстеньких коротеньких лапках. Да, да. Именно так. Послушать.
И юная красавица — не то устыдившись, не то убоявшись, не то устыдившись и убоявшись одновременно — наконец-таки, продолжила рассказ.
— …А потом схватила я его, вытряхнула из тряпок и… ах! ох! о-о-хх… швырнула на кровать…
