Видать, было чего! Страшная картина открылась вышедшим из леса людям. Замерев, смотрели они с небольшой возвышенности в лощинку, туда, где на просеке горели три санитарных фургона, один из которых лежал на боку, окутанный черным маслянистым дымом. Огонь с треском пожирал красные кресты на бортах и крышах машин… Люди, которые могли двигаться, перемещались в пространстве между грузовиками, словно во сне. Раненная в голову женщина-военврач в залитой кровью гимнастерке закричала, увидев вышедших из леса людей:
— Товарищи, на помощь! Помогите раненым!
— Дети остаются в лесу! — тут же откликнулся на ее зов старший лейтенант. — Остальные за мной!
Стряхнув оцепенение, все бросились в лощину. A Женька, обхватив руками тонкую березку и прижавшись к ней всем телом, чтобы устоять на ногах, дрожащий, полными ужаса глазами смотрит на происходящее перед ним.
Разматывая по траве бинты, ползет к лесу раненый, за ним другой… Старший лейтенант и старик вытаскивают из опрокинутого фургона бойца с перевязанной грудью. Одежда на нем горит. Старик сбивает огонь своим пиджаком, а командир уже ведет другого бойца, и Женьке показалось, что боец этот без головы: лицо и голова раненого перевязаны так, что и глаз-то не видно, а бинты черны от копоти…
Вот военврач побежала к горящему фургону, крича что-то старшему лейтенанту, маня его за собой…
— Назад! Назад! — орет он ей вслед.
Но врач уже нырнула в фургон и… в этот момент машина взорвалась.
— Мама! — закричал вдруг Женька. — Мамочка!
— Ты чего? — ошалело вскинулся пограничник, стоящий на одной ноге у телеги. — Сдурел? Какая мама? Откуда ей тут быть?
И Женька затих, только слезы сами покатились из глаз.
— Ладно, чего там, — виновато пробубнил пограничник. — Ты и меня напугал… Конечно, может, она и есть чья-то мама… Не плачь…
— Я не плачу! Не плачу я! — захлебывался слезами Женька, гвоздя кулаками по упругой моховой кочке…
От кострища к лесу вели и несли раненых, тех немногих, что остались живы и кого удалось спасти из огня. Сбросили с подводы узлы… Да разве всех разместишь? Положили поперек. Вот поднесли еще одного.
— Потеснись, граница! — нарочито бодрым голосом говорит старший лейтенант. — А ну, дедуля, взяли…
Наклонились, бережно подняли раненого и… снова опустили в траву.
Женька понял, что это значило. Отвернулся, закусил губу. Слез у него уже не было.
Остаток дня и всю ночь шли лесом. Куда шли, никому толком не было ясно. Шли просто на рассвет, на восток. Вот и все.
Стонали раненые. Кто-то все время просил пить. Телега двигалась медленно. Лесная дорога, прорезанная глубокими колеями, оставшимися от старых, еще весенних дождей, была тяжела Зойке, и лошадь шла с натугой, низко опустив голову. Женька, держась за край подводы, плелся с закрытыми глазами, дремал на ходу. Сипло и протяжно кашлял старик. Девчушек несли на закорках тетя Васена и женщина в городском платье. Старший лейтенант с винтовкой пограничника шел впереди лошадей. Он командир, ему так и положено. Небольшую группу измученных людей замыкала женщина с коровой. Корова была, оказывается, еще раньше ранена… то ли и вправду обстрелял дорогу немецкий самолет, то ли напоролась скотина на что-то. Теперь она тяжело и коротко дышала, изредка издавала хрипы, похожие на стоны, а не на обыкновенное коровье мычание. Хозяйка ее плакала, что-то говорила бывшей учительнице…
А вокруг была тишина. Такую тишину и в мирное время не всегда приметишь; все где-то что-то стукнет, гулкнет, послышится… А это была глухая, черная, будто всю ее заключили в большой звуконепроницаемый ящик. Ее потом назовут «ничейной» — когда свои уже покинули местность, а враг еще не ступил сюда поганым своим сапогом. А сейчас казалось дивным это глухое, никаким звуком не нарушаемое лесное спокойствие.
Уже совсем рассвело, когда старший лейтенант поднял руку и крикнул: «Стой! Привал!» Люди остановились и, хотя все еще было в росе, опустились на мокрую траву. Тяжелее всех, конечно, Васене и худенькой женщине в городском платье. Они так и сели на землю с девочками на руках, а те безмятежно спали, согретые теплом чужих женщин…
Как только остановились, корова завалилась боком на дорогу и лежала, вытягивая к хозяйке огромную пятнистую морду. Бок у коровы вздулся, был мокрый и блестящий. Да это же кровь! Женька отвернулся. А старший лейтенант сказал женщине:
— Чего уж теперь, хозяюшка… Не надо животине мучиться. Такое дело, елки-моталки… Иди-ка, милая, вперед, да не оглядывайся.
И женщина пошла, прижимая руки к груди и распахнув оказавшиеся вдруг огромными мокрые светлые глаза, полные отчаяния и ожидания того, что должно произойти через секунду. А когда грянул выстрел, зажала ладонями рот, чтобы не заорать, не завыть, да так и повалилась в траву и долго лежала бесформенным неуклюжим комом, вздрагивающим от беззвучных рыданий.
