— Ну-с, показывайте ваши драгоценности, — сказал военврач. С Женьки сняли повязку. Доктор касался головы мальчика прохладными пальцами, а сам глядел в окно, словно пальцы сами решали, что делать с Женькой дальше. Тут появилась Роза. А толстенький сказал женщине в белом халате:
— Снимайте.
— Ты потерпи, сынок, — сказала женщина, и Женька понял, что она тоже хирург, совсем как мама.
Тут Роза почему-то взяла его за руку и сжала ее крепко-крепко своей маленькой темной ладошкой. Смотри-ка! Наверное, так надо в этой хирургии — ведь Женьке сразу стало нестрашно.
Швы сняли в одно касанье, как говорят футболисты, и Роза наложила чистую повязку. А военврач уже ушла.
— Вот и все, Женечка! Еще с недельку походишь с повязкой, а там и выбросить ее можно, — сказала Роза, как-то странно улыбнувшись, словно заговорщица. — А теперь идем в седьмой вагон. За вещами. — Женька вздрогнул, боясь спросить… Роза досказала сама: — Через два часа Москва!
У Женьки комок подкатил к горлу. Он сразу набычился и раздул ноздри. Только бы не заплакать. Только бы сдержаться!..
А зачем? Слезы — это не так уж плохо, когда они счастливые слезы.
Чувства, с которым Женька вскочил на подножку трамвая «А», идущего к Покровским воротам, он никогда еще не испытывал. Мало того, что он уже в Москве, — до дома оставалось всего ничего, несколько трамвайных остановок!
Москва сильно изменилась за эти месяцы. Все вроде бы как было до войны, и все совсем не так. Что? Женька увидит и поймет это потом. А сейчас он не замечал ничего, кроме знакомых с детства улиц, переулков, номеров трамваев — всего того, что должно было привести его к дому.
Вот и Чистые пруды! А где же теперь Юлька и Витька?.. А вот наконец и Покровские ворота!
Он бежит мимо аптеки, сворачивает в Колпачный несется под горку, мимо школьной ограды, за которой высится тот самый тополь, что сыграл не последнюю роль в Женькиной судьбе, поворачивает в темную узкую арку, выбегает на мощенный булыжником церковный двор, мимо бывшей немецкой кирхи, где теперь кинотеатр «Арктика», и… задохнувшись, останавливается. Перед Женькой окна их квартиры, все четыре на третьем этаже, пыльные, серые, крест-накрест расчерченные белыми лентами… Кажется, сердце сейчас вырвется из Женькиной груди, и в такт сердцу вдруг застучало в висках и больно отозвалось в затылке…
А если никого дома нет? Если мама на дежурстве? Если разъехались соседи?.. Ну и что! Он будет сидеть под дверью и ждать. Это он теперь умеет — ждать. Вспомнил, что на одной из станций попросил Розу послать телеграмму маме… Жив, дескать, здоров, не волнуйся. Но ведь там о Москве — ни слова… А смешно тогда получилось: Женька забыл, что на свете бывают деньги — ведь за телеграмму надо платить, — а Роза бежала… Потом Женька сказал, что деньги он отдаст, что деньги у него есть. Это была правда. За обложкой блокнота, что лежал в рюкзачке, — две трешки и пятерка. Их дала мама на «личные расходы», отправляя Женьку в деревню. Но Роза не напомнила, а Женька забыл, ошарашенный близкой встречей с Москвой.
Перепрыгивая через две ступеньки, Женька взбегает по широкой пологой лестнице на третий этаж. Все как было! Даже ящик под дверью для молочных бутылок… Руки не слушаются, пальцы не попадают на кнопку звонка… Что это? Большая дубовая дверь не заперта! Он распахивает ее, и знакомые с детства, такие родные запахи дома первыми встречают Женьку.
Оказавшись в квартире, Женька, сам не зная почему вдруг останавливается перед своей дверью, терпеливо снимает рюкзачок, одергивает рубашку, поправляет пояс, пилотку со звездой — подарок кладовщицы из вагона номер семь — и… стучит. Он слышит шаги в дальней комнате и прежде, чем прозвучал голос матери: «Да. Войдите. Кто там?» — Женька толкнул дверь.
— Это я, мам.
— Женечка… — хриплым, будто чужим голосом простонала мать. — Сыночек мой… Сыночек мой. Родненький… — Лицо матери сморщилось, стало вдруг маленьким, некрасивым. Она, как слепая, вытянула вперед руки… — Живой! Сыночек мой. Господи. Господи…
Нет, Женька более не мог сдерживаться, и, как ни хотелось ему предстать перед матерью взрослым и мужественным, он бросился ей навстречу, обхватил за шею и разрыдался.
А телеграмма, посланная Розой, пришла в Москву на третий день после Женькиного приезда. Война, ничего не попишешь.
Странное дело, Женька, страстно любивший прихвастнуть, пофантазировать, умевший пересказывать прочитанные книги «с добавкой», как выражался отец, сейчас почему-то говорил мало, скорее просто отвечал на вопросы матери и тети Дуси. Почему? Может быть, устал? Расскажет еще, расскажет взахлеб, покажет даже «как было»… Женька это умел в детстве. В детстве? Вот оно что! Может быть, просто прошло его детство, осталось там, на берегу деревенской речки, на игрушечной погранзаставе или у горящих санитарных фургонов, сожженных деревень с одиноко торчащими черными скелетами печных труб, у могилы Сени Савушкина, или на полке санитарного поезда? Может быть…
