— Дяденька, работы не найдется? Есть хочется…
Это было правдой. И Женька не вспомнит, чтобы ему отказали. Заработал — глядишь, талон на обед получил. И ночевать в депо оставят, и никогда никто слова не скажет… Вообще-то железнодорожники — народ особый. На железнодорожника можно положиться.
Так, постепенно, познавая новое, сравнивая и «мотая на ус», Женька двигался вперед, на запад, полностью уверенный в правоте своего дела.
Конфликты с милицией, конечно, продолжались, но, поднакопив опыта, Женька все чаще выходил «сухим из воды». Иногда даже сам шел в отделение, прося тепла и помощи. А это, как оказалось, лучшая форма маскировки… «Все люди — человеки!» — сказала какая-то пожилая женщина, протягивая Женьке кусок хлеба. И Женька запомнил.
Да, как ни крути, а Москву не объехать. «Все пути ведут в Рим», — говорил отец. Ну, Рим не Рим, а Москва была на горизонте, огромная, в белых дымах, поднимающихся в морозном воздухе…
Женька терзался. Заехать домой или нет? Что сказать? Выдумать что-нибудь, соврать, чтобы отдохнуть, отогреться, отоспаться в тепле… Да все равно догадаются. Стыда не оберешься. Только вот письма! От матери, от отца… Как там они? Где воюют? Или?.. Нет, о таком Женька и думать не хотел…
Сидеть под платформой Ярославского вокзала в ожидании темноты оказалось делом малоприятным — мороз пронизывал насквозь, хотя Женька считал, что одет вполне по-зимнему. Ватник, хоть и рваный, а все одно — ватник же! Валенки, хоть старые, разбитые, зато с портянками — в самый раз! И шапка! Велика, зато двигай ее на голове, как хочешь… И рюкзачок с собой! А на груди — костяной медвежонок. Не он ли привел Женьку в Москву? Живой, здоровый вроде. И не окочурился по дороге…
Огромная собака возникла вдруг перед Женькиным носом, прервав его философские размышления, и, удивленная тем, что видит человека, не бегущего от нее, а сидящего на корточках, смотрела на Женьку, чуть склонив большую черно-желтую морду. И вдруг тявкнула. Раз, другой и наконец залилась громким хриплым лаем.
— Рекс! Ко мне! — раздался резкий окрик с платформы.
Так и есть! Милиция! Женька чуть не заплакал с досады. А Рекс не унимался…
Все! Кончилась Женькина дорога!
Уже вечер, а Женька все сидит на длинной широкой скамейке в дежурной части. Вид у него безразличный, отрешенный — пригрелся, разомлел. Кто-то из милиционеров подал ему кружку горячей воды…
За перегородкой, словно за магазинным прилавком — дежурный. У него два синеньких кубика в голубеньких петлицах. Сидит и пишет, шевеля губами… А в простенке между окнами большущий плакат. Художник здорово изобразил фигуру Гитлера, проткнутую красноармейским штыком… Женька даже улыбнулся.
— И куда же ты собрался, если не секрет? — спрашивает Женьку усатый милиционер, хозяин Рекса.
— Никуда не собрался. Я здесь живу. На Маросейке…
— Домой, значит, приехал?
— Домой, — делает ошибку Женька. — Почему «приехал»? «Гулял! Зашел на вокзал, испугался пса, спрятался…» Но теперь уже поздно.
— В Москву тебя, сынок, никто не пустит. Закрыт город. Или не знал? Вот дела…
— Отправлять будем, — вдруг слышится из-за перегородки голос лейтенанта. — В детприемник. Знаем мы таких москвичей…
— Не пойду я! — огрызается Женька.
Тут зазвонил телефон, дежурный снял трубку, а Женькины глаза блеснули вдруг, загорелись:
— А можно, я позвоню? — громко спросил он, когда лейтенант положил трубку на рычаг. — Домой…
Лейтенант хитро улыбнулся: дескать, меня не проведешь.
— Ладно, — говорит, — называй номер. Посмотрим, какой ты москвич… Как фамилия? Кто говорить будет? Спросить кого?
— Там соседи есть. Тетя Дуся, Ира… Скажите, Женя будет говорить… — Женька заходит за перегородку, останавливается у стола, в нетерпении глотая слюну. — Берестов я… КО-51-71.
Лейтенант набирает номер… Женька замер.
— Алло, алло! Попросите тетю Дусю. Ага, нет ее? — Лейтенант смотрит на Женьку. — А Берестовы тут живут? Никого нет? А это кто? Ира? — Женька тянется к трубке, рука у него дрожит. А лейтенант, коротко взглянув на мальчика, говорит: — Послушайте, Ира, тут вот… Женя Берестов…
Женька хватает протянутую трубку, а Ира продолжает говорить, то ли не поняв, то ли не дослушав лейтенанта:
— А Жени нет. Он давно эвакуирован… — Женька улыбается, слыша знакомый хрипловатый голос соседки. — Тут письма есть от Петра Григорьевича. Анна-то Платоновна уже месяц, как погибла. Их санитарный разбомбили. Под Можайском…
Так просто сказала. Так просто. Погибла под Можайском…
Трубка выскользнула из Женькиных рук, лейтенант подхватил ее.
— Ты что, паренек?
— Маму. Маму мою… Фашисты… Под Можайском…
Короткий натужный хрип вырвался из горла, не вопль, не рыдание, а стон, словно от боли, резкой, внезапной, под самым сердцем… Вдруг Женька поднимает сухие глаза и, схватив со стола большую граненую чернильницу, швыряет ее в плакат. Лицо карикатурного Гитлера и всю его скрюченную фигуру заливает чернилами. Усатый милиционер бросается к Женьке.
— Отставить! — крикнул лейтенант. — Ты садись, товарищ… — обращается он к Женьке.
