Рука плавно скользит вперед и вверх. Люди не знают даже примерно, каково это — держать на ладони грозовой вал. Им и рассказать-то нельзя: нет нужных слов. И они не умеют слушать. А еще некогда: то они спасаются, то их спасают… Для кутерьмы такой вот жизни у Эли в голове есть щекотное, смешное слово — «хлопотно».
Губы не справляются: не могут выговорить. Сложно с первого раза. Держать грозовой вал — привычнее. Он сжигает кожу и спекает, испепеляет плоть до кости, а затем крошит саму кость. Он снова и снова уродует, разрушает. Но боль… своя боль не так страшна, как туман и отчаяние.
Надо держать вал. Долго, упрямо. Всё время, пока он ползет, волоча тучевое брюхо, через долину — и дальше, к седловине. Здесь у гор крепкие каменные бока. Грязевого потока не приключится. Значит, можно уйти сразу после дождя. Хорошо. Еще много дел. Своих дел! Надо сразу же проверить, как там Сим? Он — близкий, он важен.
Надо найти старую валгу. Ей больно. Отсюда, даже сквозь обжигающий грозовой вал, понятно: ей очень больно. В её отчаянии нет просвета…
Собственно, с момента гибели сестры Мария начала жить, как обособленная личность, а не чей-то внутренний мир. Мария сохранила все то, в чем разочаровалась Елена. Доброту, тепло души. И свой уникальный дар.
Я был частью её мировосприятия с момента первой операции по вживлению шины данных. Я не сомневаюсь, что Мария до последнего дня обладала способностью убивать, но не знаю, требовался ли ей для этого тактильный контакт. Могу сообщить, как абсолютный свидетель и часть её сознания: никогда за время нашего общего бытия Мария в сознательном состоянии не пользовалась даром, как оружием.
Она была светом и радостью для меня, цифрового сухаря… Я был для неё учителем, способным дать сколь угодно много бумажных знаний и пояснений к ним. Я был также и слушателем, и собеседником.
Рассудок Марии постепенно развивался, и, смею надеяться, она не ощущала себя тотально одинокой и несчастливой. Конечно, Алекс — всего лишь архив знаний и сознаний. Пыльный архив. Заменить живую и яркую Елену я не мог. От нашего симбиоза я всегда получал больше, чем мог компенсировать. Но Мария не позволяла себе высказывать жалоб и даже мысленно не держала на меня обид. Она была великодушна.
Последнее, что стоит сказать о той семье. Ребенок Марии.
Полагаю, именно попытка провести над сестрой омерзительный эксперимент стала для Елены причиной решения уничтожить лаборатории, отопительный блок и в конечном счете — саму жизнеспособность родного города, который действительно опустел через две зимы после её гибели. Я не смог установить, чей материал был взят как «отцовский» для зародыша, помещенного в тело Марии. Определенно, то был не человек. Фанатики от пост-кроповой медицины, полагаю, решили: или агрессивный, несовместимый с матерью, зародыш уничтожит Марию, или её дар проявится в полной силе и перекроит дитя, делая… человеком? Или оружием. Люди всегда старались создать сильное оружие.
То, что мне пришлось извлечь и поместить в питательную среду в ходе первых операций, человеком не было. Я не мог оставить дитя в теле матери, она и без того находилась на грани жизни и смерти, выкидыш был неизбежен.
Они выжили по отдельности — зародыш и мать. Сохранили невербальную связь и в период эмбрионального развития плода, и после. То создание, оно не стало человеком. Оно развивалось и повышало жизнеспособность. Мария меняла его. Ни в кого более она не вкладывала душу так отчаянно и безмерно…
Рассудок человека дитя так и не приобрело. Но странный и наверняка мучительный дар ощущать чужую боль и реагировать на неё — да. Полагаю, это именно от матери. Или от её предка, который не был человеком? Я ведь знаю историю Анны, матери Марии, чей муж вроде бы назывался в архивах «зверем».
Мы — все грани личности Алекса и Мария — долго не знали, как поступить с существом, чужим для мира и не имеющим никаких перспектив… самореализации в любом смысле этого слова. Так было, пока однажды Мария не произнесла вслух слово «законник», вынеся свой вариант решения проблемы на наше общее обсуждение.
Мы истратили много времени, обдумывая идею по ресурсному обеспечению и моральной допустимости.
Мы приняли решение опробовать идею в отношении одного существа. Оно оказалось неагрессивно, но способно к лимитированному и очень точному ответу на то, что Мария называла «несправедливость». При всей расплывчатости термина это создание понимало его суть единообразно со своей матерью.
С тех пор, уже три века, Алекс является не только хранителем архива знаний и культуры прежней цивилизации. Я обязан поддерживать закон, который более всего ценила Мария.
«Живи и дай жить другим».
