я попросила пояснить. Он пояснил –
сказал: "Представь, такая вот поэзия!”
Недавно он преставился – и рада я донельзя.
Ещё я рада моему акценту,
как памяти о том, что
родина не здесь,
а время знает категорию “давно”;
в другом пространстве след исчез не весь,
а лиходейство не завершено;
превечный Рим по-прежнему стоит,
но купола над храмом нет, – разбит.
Ещё: никто не стоит нынче правды. Лги!
Никто не слышит крика “Сгинь!”
Идёт орда идиотов. Нет, – пришла.
Не просто идиоты, – шлак.
Взгляни – какие омерзительные лица!
От шлака прежнего их отличает лишь уменье длиться.
Не мудрствуй, говоришь, не поднимайся глубоко –
чем выше яма, тем труднее возвратиться…
Куда, однако? Низко, высоко –
не всё ли яма? Где её граница?
И что, скажи, такое в яме дно –
не опрокинутый ли пик оно?
Но как бы ни было, – не удалюсь, не досказав.
Ты прав: всему начало – словеса.
Как и Тебе, мне есть о чём поведать
из прошлого. Я тоже верю в кредо,
что главное – продлиться. Говорят,
никто под Богом (как и Ты) не свят.
Я девочкой… Увы, не превратиться
тем, кто похож на жабу, в принцев.
А принцам – даже лучшим душам –
не привыкать давить лягушек.
И ничего иного вроде
в истории не происходит.
Чего желают эти принцы?
Все одного: ты – как вещица
для них, лягушка, и тебя
они в самих себя, “любя”,
преображают. Подражают
при этом все Тебе. Но я
Тебя, правителя всея
земли, не чту.Черты
Твои… Да что черты –
ничем не нравишься мне Ты!
Ты прав: во мне клокочет гнев…
Но этот гнев любви Твоей вдвойне
добрей. Никто покамест не готов
вообразить себе мою любовь.
А посему итог всему – прощание.
Банальное не признаёт нюанса.
Реальность вышибла меня из транса,
и там, в реальности, – к заглавной полосе,
к центральной улице, стремятся все.
Не уповая больше на мою
способность быть не в центре, на краю,
иду туда, где все, курю табак
и кофе пью. Трясу под шаг
угарной головой и, слепо
бредя, роняю наземь пепел –
сомненья, образы, слова, –
всё, чем набита голова.
Учусь теперь не помнить. Лгать красиво.
С собой прощаюсь суетливо.
Смотрю как расстаётся на рассвете
со мною тень моя. Как с детством – дети.
Как плоть – с душой… Стараюсь не тужить:
лишь неживые и умеют жить.
(1992)
Пер. Нодар Джин
Картины из детства взрывают память,
как птицу фламинго – её же краски.
С прошлым всякая связь абсурдна,
как привязь на шее верного пса,
который после смерти хозяйки
продолжает стеречь опустевший дом.
Стережёт и лает пёс, – причитает
над своей и покойницы злой судьбой.
А я сокрушаюсь, что не решаюсь
сорвать с него цепь нецепкой рукой,
чтоб скотина не жалась, чтоб она сбежала
к несвоей беде от чужой вины.
Жизнь – это сумма того, что запало
в память, и боли. Доли равны.
И я не жажду того, что – каждый:
продолженья. Какой бы цены
оно ни хотело, – рождения тела ли,
обретения ли новизны.
Спешу сквозь жизнь, – как сквозь деревню
спешат прогнать катафалк с лиходеем
под взгляды боязливые и гневные.
А вернуться мне никуда не хотелось.
Пер. Нодар Джин
Не забыла я наш нечистый двор
и овцу, во дворе забитую к свадьбе,
положившей начало тягучей тоске
в житии жениха и невесты.
В глазах сей пары – я помню – тогда
веселье чередовалось с грустью.
Но наизусть и навсегда
иное запомнилось мне, – кончина,
её ощущенье скотиной и кровь,
дымившаяся по той причине,
что, струясь из горла в маленький ров,
стыла на воздухе. Пар был багров…
Чётко помню: оттуда я
захотела сбежать в такие края,
где никому не пришлась бы дочерью,
и мне роднёй – никто, в свою очередь.
А потом, когда с остывавшей туши
сдирали шкуру, я заткнула уши,
и помню, помню, что вместе со звуком
хотела исчезнуть сама. Чтобы мукам
немоим и моим пришёл исход.
Помню ещё – захотелось пылью
обернуться. Вернуться
туда, где было
всё.
К раскладу первых колод.
Пер. Нодар Джин
То было давно.
Почти и не было.
Ни светло, ни темно –
ни огня, ни пепла.
В те дни я в кулак
ладонь не сжимала.
Ни друг, ни враг, –
жизнь моя вяло
текла.
С тех дней трудней мне стало.
Детство. Прократься
страхи стараются
в каждую нишу на улице.
Из зыбкого чувства вины акации
сникли, сутулятся.
Как наряд из солдат,
которых уже уличили в измене.
Настороже деревья стоят.
Как судьба. В бессрочной смене.
В те дни я не знала нужды притворяться,
что знаю: осталось только податься
вон из ума, как цветок из бутона.
Краски не знали в те дни полутона.
Маски не ведала правда. Нагою
была. А сны – прямыми. Унылы
были стены в драных обоях, –
жёлтых, словно взгляд у гориллы,
горюющей при мысли, что ей –
в будущем среди нас, людей,
быть. От рождения до могилы.
Мне нагадали: если померкло
в памяти всё, кроме детства, – счёт,
значит, к концу… Дышу на зеркало,
считаю вздохи: чёт, нечёт…
Считаю ли счастьем детские годы?
Знаю другое: другие – не в счёт.
Пер. Нодар Джин
К окончанию дня навещает меня
ощущенье, что я – это вовсе не я,
а старик в девятом десятке.
Или женщина после схватки
родовой. Или поступью шаткой
уходящая в стойло лошадка.
Или воин, раненный в схватке
надоевшей. Солнце, украдкой
проглянувшее сквозь накладки
из густых облаков. Или гадкий,
на затёртой открытый закладке,
спор супружеский. Или гладкий
