— Ты тоже извини. — Вдали звонил звавший к вечерней молитве колокол Церкви Христа. — На этот раз будет девочка.
— Откуда ты знаешь?
— Просто знаю. — Вивьен снова вздохнула, чуть слышно, похоже на смех. — Бедняжка.
В бриджах и в чем-то вроде охотничьей куртки — вот чудак! — из оранжереи вышел Большой Бобер, видно, собираясь что-то сказать жене, которая теперь, встав на колени широким задом к лужайке, ковырялась лопаткой в глине. Увидев нас с Вивьен, он проворно шагнул назад и растворился в растительности за стеклом.
— В квартире был? — спросила Вивьен. — Ее не разбомбили или что-нибудь еще?
— Нет. То есть не разбомбили. Разумеется, в квартире был.
— Спросила потому, что, со слов Ника, у меня такое впечатление, что теперь большую часть времени ты проводишь на Поланд-стрит. Полагаю, там, должно быть, весело. Ник говорит, что когда начинают бомбить, ты так свирепеешь, что совершаешь набеги на приемную врача в поисках резиновых костей. — Она помолчала. — Знаешь, до чего мне здесь опротивело, — вырвалось у нее. — Чувствую себя как одна из библейских жен, которую за непристойное поведение отослали к отцу. Такая жизнь не по мне.
Миссис Бобриха разогнула натруженную спину. Дальше было бы неприлично делать вид, что меня здесь нет, и она, вглядываясь в мою сторону, деланно изобразила удивление и помахала лопаткой.
— Как по-твоему, — быстро спросил я, — ты могла бы… это устранить?
Вивьен окинула меня еще более ледяным взглядом.
— Ее, — сказала она. — Или его, если по какой-то дикой случайности откажет моя женская интуиция. Но, ради бога, не говори «это».
— Но есть что-то, — заупрямился я, — у чего нет прошлого и оно еще не живет, не так ли? Жизнь есть память, есть прошлое.
— Господи, — живо откликнулась она со слезами на глазах, — какое точное изложение твоей философии. — А вот у людей, дорогой, жизнь — это настоящее, настоящее и будущее. Неужели тебе непонятно?
Миссис Б. тяжело поднялась на ноги и, размахивая широкими юбками, двинулась к нам. Вивьен с веселым видом смотрела на меня, в глазах стояли слезы.
— Я теперь кое-что поняла, — сказала она. — Ты приехал просить развода, да? — Она негромко, но звонко рассмеялась. — Так оно и есть, по глазам вижу.
— Виктор! — воскликнула миссис Бобриха. — Какая приятная неожиданность!
Я остался на обед. Весь разговор крутился вокруг помолвки Ника. Старшие Бобры тихо ликовали: Сильвия Лайдон, будущая наследница, была завидной партией, пускай даже чуть потерявшей товарный вид. Джулиан, которому уже исполнился годик, жалобно заплакал, когда я посадил его на колени. Все смутились, стараясь скрыть неловкость шутками и сюсюканьем. Малыш не успокаивался, и в конце концов я вернул его матери. Я сказал, что он очень похож на Ника — вообще-то он не был на него похож, но я подумал, что Бобрам будет приятно слышать, — на что Вивьен почему-то бросила на меня холодный взгляд. Большой Бобер разочарованно рассуждал о крахе французов; похоже, он принимал его как личное оскорбление, будто Первая армия генерала Бланшара увиливала от своей главной обязанности, которая, конечно же, состояла в том, чтобы служить буфером между наступающими немецкими войсками и предместьями северного Оксфорда. Я сказал, что Гитлер передумал и не будет предпринимать попытки вторжения. Большой Бобер ответил сердитым взглядом.
— Попытки? — громко переспросил он. — Какие попытки? Юго-восточное побережье обороняют отставные служащие страховых компаний с деревянными ружьями. Немцы могут после завтрака отправиться туда на резиновых лодках и к обеду быть в Лондоне, — завелся он. Сидел, кипя от злости, во главе стола, судорожно катая длинными темными пальцами хлебные шарики. Я раздумывал, как бы перевести разговор на мою книгу о Борромини; теперь же, приуныв, передумал. Миссис Б. попыталась успокоить мужа, положив на его руку свою, но тот раздраженно ее стряхнул. — С Европой покончено, — сказал он, гневно сверкая глазами и решительно кивая головой. — Кончено.
Младенец, по-хозяйски устроившись на груди у матери, сосал большой палец и не мигая с обидой глядел на меня. Мне захотелось завыть волком: «О Господи, избавь меня, освободи!» Будучи не уверенным, что мой безмолвный крик не услышан, я виновато оглянулся. Когда пришло время уезжать, пока Большой Бобер, ворча по поводу рационирования бензина, ходил за машиной, чтобы отвезти меня на станцию, Вивьен стояла со мной на парадных ступенях.
— Знаешь, я этого не сделаю, — сказала она, улыбаясь. Но веко нервно подергивалось.
— Чего ты не сделаешь?
(«Избавь меня!»)
— Не дам тебе развода. — Она тронула мою руку. — Бедняжка, боюсь, что мы навсегда связаны одной веревочкой.
