Банда была уверена в другом. Банда стреляла, и нищий кишлак сиял, как Лас-Вегас. Нищий кишлак, с ободранными халупами и рассыпавшимися дувалами, переливался огнями, как Лас-Вегас, и прапорщик Титенко лежал в его сухом арыке. Два афганских солдата залегли рядом с ним, и прапорщик Титенко с латунными руками без умолку стрелял короткими очередями по вспыхивающим звездам на душманских стволах, хорошо заметным в темноте. Двум афганским солдатам, вывалянным в глине и силком призванным в армию, надоели короткие очереди Титенко. И еще этим солдатам надоел страх, что душманы, отвечая прапорщику, проковыряют толстыми пулями не только стенки арыка, но и их воспаленные головы. Два афганских солдата сунули Титенко в ребра два прохладных ствола своих автоматов и зашипели на него, как две весенних змеи. Прапорщик Титенко бежал от них, сгорая сердцем, пригибаясь от пуль и виляя на ходу. И вот теперь он плюнул и сказал: «Я не верю ни одному ихнему слову…» Афганца-проводника Титенко убил не в спину, а в грудь. Очень хотел в спину. Еле сдержался. Но пересилил себя.
Когда стало ясно, что банда из городского квартала ушла, а проводник все плутал с ротой отмеченного шрамом лейтенанта по округе, что-то объясняя на непонятном фарси, Титенко уже все решил для себя.
Проводник боялся его. Он суетился и заглядывал Титенко в глаза. Стал держаться поближе к Касьянову… Потом Титенко устал бегать по грязным дворам, окликнул идущего впереди проводника и, зажмурившись, выстрелил ему в грудь. Лейтенант покраснел, привалился спиной к стене и обреченно спросил:
– Ну на хера?
– Я не верю ни одному…
Но лейтенант не дал ему закончить. Он поднял на Титенко похолодевшие глаза и сказал:
– Я знаю, что ты не веришь «ни одному ихнему слову». Но я тебя за это отдам под суд. – И лейтенант, погладив побелевший на фоне красной щеки шрам, перевел взгляд на остывающего в луже проводника-афганца.
Титенко широкой ладонью размазал пот по лицу и хитро улыбнулся:
– Я и вам, товарищ лейтенант, не верю… Пошли к машинам, хватит людей морить.
Это была сытая батарея. Дух жареных лепешек витал над закопченными стволами гаубиц. Дух дикой ухи плыл над толстыми стволами орудий, и все голодные дети рвались под их узкую тень. Сытость батареи происходила от близости к бетонной дороге и неорганизованной природе. Сытость артиллеристов происходила от щедрых автомобильных колонн и мутной реки. От советских консервов и ленивой желтой реки, ползущей по спинам мелкой рыбы своей.
Голодные дети рвались на сытую батарею, и движение их было неудержимо. Артиллеристы, поснимав ремни, дробили толпу детей на мелкие группы и, только отшлепав поясами по детским задницам, выстраивали какое-то подобие очереди, чтоб накормить всех равномерно, а не только самых наглых. Кормили только небольшие группы, потому что в единстве своем голодные дети страшны разрушительной силой.
Раза два в неделю командир батареи капитан Витя Шуваев выдавал солдату Кольке Константинову ящик гранат и говорил кошке Маньке, регулярно появлявшейся в этот момент:
– Маня, када вы уже нажретеся?
Кошка Манька, самоуверенная и гордая, ничего не отвечала грубому Вите Шуваеву. Кошка Манька, с растрепанной серой шерстью на груди, знала: гранаты выдают – к рыбе. Она становилась на задние лапки и, нетерпеливо повернувшись на них вокруг себя, дожидалась конца инструктажа по мерам безопасности. Инструктаж по мерам безопасности при обращении с гранатами капитан Витя Шуваев проводил с солдатом Колькой Константиновым всегда одинаково. Выдав ящик гранат, он кивал на него плохо бритым подбородком и говорил:
– Сатри! А то задумаешься!..
Больше Витя Шуваев ничего не говорил. «Сатри» означало «смотри», «а то задумаешься» означало предостережение Кольке Константинову, потому что он был человек контуженый, задумчивый и через задумчивость пострадавший. Раньше Константинов служил водителем машины в автороте, и, находясь под машиной во время ремонта, он по задумчивости проглотил торчавший в зубах болт. Через это ему в медсанбате резали середину живота и доставали тот болт. Командир автороты, горячий и взбалмошный, не мог долго терпеть задумчивость Кольки Константинова и договорился с начальством перевести солдата от себя куда-нибудь подальше. Так Колька стал пулеметчиком на бронетранспортере. В первом же бою на трассе, когда сопровождали колонну с грузами, он не смог попасть пулями по афганским пацанам, ставившим мины на дороге. Бронетранспортер подорвался, и Кольку контузило. Его снова перевели в другое хозяйство, на этот раз к артиллеристам.
Батарея Шуваева была очень далеко и от автороты, и вообще от полка. Колька Константинов прибыл туда вместе со своей контузией, задумчивостью, толстым красным шрамом на животе и порчеными зубами. Его определили за повара. Два раза в неделю Колька Константинов брал гранаты и шел на речку вместе с гордой Манькой, чтобы глушить мелкую рыбу маринку.
