— Потому что… ну, тут много причин. Потому что теперь, когда мне осталось только убить тебя, твоя смерть не подарит мне семи лет адской радости. И потому, что ты не сделал мне ничего такого, чего не делали все остальные — кто что мог и, вероятно, со дня моего появления на свет. Очевидно, я простофиля от рождения. Так уж я создан. И ты просто этим воспользовался.
Стефансон наклонился, вперил в его лицо внимательный взгляд, потом перевел дух и облегченно скрестил руки на груди.
— Пожалуй, ты говоришь искренне.
— Конечно, я говорю искренне. Видишь? — он показал на два бластера. — Сегодня я их выброшу. С этих пор я не буду носить никакого оружия. Я не хочу, чтобы от меня хоть как-то зависела чья-то жизнь.
Стефансон задумчиво поковырял под ногтем большого пальца.
— Вот что, — сказал он. — Если ты говоришь серьезно — а по-моему, это так и есть, — то, может быть, мы что-нибудь придумаем. Например, будем выплачивать тебе какую-то долю прибыли. Там поглядим.
— Хотя это не принесет тебе никакой выгоды? — с удивлением спросил Крэндол. — Почему же ты раньше мне ничего не предлагал?
— Потому что я не люблю, чтобы меня принуждали. До сих пор я противопоставлял силу силе.
Крэндол взвесил этот ответ.
— Не понимаю. Но, наверное, ты так создан. Что ж, как ты сказал — там поглядим.
Когда он наконец повернулся к Хенку, Отто-Блотто все еще растерянно покачивал головой, занятый только собственной неудачей.
— Представляешь, Ник? Эльза месяц назад отправилась в увеселительную поездку на Луну. Кислородный шланг в ее костюме засорился, и она умерла от удушья, прежде чем ей успели помочь. Черт-те что, Ник, верно? За месяц до моего срока! Не могла подождать какой-то паршивый месяц! Она хохотала надо мной, когда помирала. Это уж как пить дать!
Крэндол обнял его за плечи.
— Пойдем погуляем, Отто-Блотто. Нам обоим будет полезно проветриться.
«Странно, как право на убийство действует на людей, — думал он, — Полли поступила на свой манер, а Дэн — на свой. Старина Ирв отчаянно вымаливал себе жизнь — и старался не переплатить. Мистер Эдвард Болласк и девица в ресторане…
И только Фредди Стефансон, единственная намеченная жертва, только он не пожелал просить».
Просить он не пожелал, но на милостыню расщедрился. Способен ли он принять от Стефансона то, что, в сущности, будет подачкой? Крэндол пожал плечами. Кто знает, на что способен он сам или любой другой человек?
— Что же нам теперь делать, Ник? — обиженно спросил Отто-Блотто, когда они вышли из отеля. — Нет, ты мне ответь: что нам теперь делать?
— Я, во всяком случае, сделаю вот что, — ответил Крэндол, беря в каждую руку по бластеру, — Только это, и ничего больше.
Он по очереди швырнул сверкающие бластеры в стеклянную дверь роскошного вестибюля «Козерог-Ритца». Раздался звон, затем снова звон. Стена рухнула, расколовшись на длинные кривые кинжалы. Люди в вестибюле оборачивались, выпучив глаза.
К Крэндолу подскочил полицейский. Бляха на его металлической форме отчаянно дребезжала.
— Я видел! Я видел, как ты это сделал! — кричал он, хватая Крэндола. — Ты получишь за это тридцать суток!
— Да неужто? — сказал Крэндол. — Тридцать суток? — Он вытащил из кармана свое свидетельство об освобождении и протянул его полицейскому. — Вот что, уважаемый блюститель порядка. Сделайте-ка в этой бумажке надлежащее число проколов или оторвите купон соответствующих размеров. Либо так, либо эдак. А можете и так и эдак. Как вам больше нравится.
Мой приятель Калдер Виллинхэм подвергся нападению двух хулиганов однажды ночью на Гринвич-Виллидж, когда шел от своего дома, расположенного на на Перри-стрит к моему на Джейн-стрит. Они подбежали к нему, когда он сворачивал за угол, один из них ухватил его за левый рукав пальто и, как Калдер описывал это, «водил меня как чертову рыбину». Ему удалось вырваться, и даже остаться при пальто, но рукав достался хулигану. В этот момент вниз по улице спускался отчаянно сигналящий автиомобиль с горящими фарами. Хулиганы сбежали.
Калдер позвонил в мою дверь и поднялся по лестнице, разумеется, донельзя расстроенный. Мы с прискорбием обследовали пальто в том месте, где был оборван рукав. Калдер сказал, что его волнует не то, что пальто было дорогим, а то, что он никогда больше не будет чувствовать себя беззаботно, прогуливаясь по Виллидж. «Это разновидность вытрепывания нервов, — сказал он. — И наихудшее в этом гнилом бандитизме — не то, что они делают с тобой прямо сейчас, а то, что они творят с тобой в будущем, когда рядом даже никого нет!»
После партии в шахматы я предложил проводить его до дома, но мой друг отказался. «Не хочу, чтобы эти ублюдки изменили мою жизнь», — сказал он и ушел.
