Непристойные предложения полностью

— Это означает, что пилот первого корабля, который отправится с Земли на Луну, вероятно, на обратном пути станет полностью стерильным. Мы можем улучшить экранирование — и обязательно сделаем это, но в будущем. Заниматься этим сейчас — значит надолго отложить полет. В лучшем случае. В худшем это означает полную перепланировку и перестройку корабля, конструкция которого, как тебе известно, почти не допускает изменений в оборудовании на борту и запасах топлива. Поэтому мы решили не откладывать запуск, а сообщить о проблеме наиболее заинтересованному лицу.

Секунду я обдумывал это — одну бурлящую эмоциями секунду.

— Я могу ответить прямо сейчас, сэр. Слишком долго я мечтал о…

— Хм, — снова сообщил полковник стене. — Давай ты подумаешь двадцать четыре часа. Мы можем подождать. Обсуди это со своей девушкой, попробуй понять, что именно чувствуешь.

— Я знаю, что именно чувствую, сэр. Для меня нет ничего важнее этого путешествия. Почему, вы думаете… Неужели вы думаете, сэр, что, пройдя такой путь, я позволю какому-то риску — какому бы то ни было риску — помешать мне стать первым человеком, который слетает до Луны и обратно?

Можете представить, насколько я был взбудоражен. Однако полковник Грейвс затянул галстук, опустил рукава рубашки и твердо сказал стене:

— Давай ты подумаешь двадцать четыре часа, Менгилд.

Покинув его кабинет, я понял, что он имел в виду. Ирен прибудет сегодня вечером. Мой отлет состоится почти через три недели. Куча времени, чтобы пожениться, как того хотела Ирен, и сделать ребенка.

Разумеется. Именно это имел в виду полковник Грейвс.

Бреш и Макгайр стояли перед административным зданием, когда я вышел. Оба посмотрели на меня с тщательно сдерживаемой жадностью.

— Нет, — сообщил я им, — они не обнаружили внезапно, что моему дедушке стало плохо во время первого полета на самолете. Я по-прежнему лечу.

Бреш стукнул себя костяшкой большого пальца по лбу, прямо под линией непокорных рыжих волос.

— Ну что, — ухмыльнулся он, — чувствуешь нарастающие шумы в сердце? Головные боли? Головокружение?

Я обеими руками оттолкнул ожидавших моей кончины доброжелателей и направился к себе, чтобы принять душ и побриться. Кэлдикотт и Стефано вели себя точно так же, хотя, будучи последними в списке, поприличней.

Когда Ирен вышла из остановившегося у ворот припорошенного песком такси, я крепко обнял ее и некоторое время не отпускал. Она была такой замечательной на вид и на ощупь!

Мы быстро перекусили в комнате отдыха, пока она рассказывала мне про ишиас своей матери и художественную стипендию своего младшего брата Ленни. Потом она схватила меня за руку и поздравила с тем, что меня выбрали для путешествия на Луну.

— Давай покажу, на что это похоже, — предложил я. — В следующий раз ты увидишь это в новостях во время моего взлета.

Мы вышли из комнаты отдыха, и Ирен огляделась. Ткнула маленьким подбородком в сторону лабораторных зданий, бетонные прямоугольники которых выступали из невозделанной земли Аризоны, в сторону охранников, расхаживавших вдоль проволочной ограды.

— Такое… — Она замешкалась. — Такое мужское место.

Я рассмеялся.

— Каким же еще ему быть?

Она подхватила смех и повторила:

— Каким же еще?

Смеркалось, когда мы добрались до корабля. Ирен тихо, очень по-женски восхищенно ахнула. Корабль стоял на хвостовой части и жадно, неотрывно смотрел в бескрайнее небо. Огни станции отбрасывали на его бока длинные тонкие блики и тени, которые словно звали двигаться, двигаться, ДВИГАТЬСЯ!

— Самый первый, — выдохнула Ирен. — И ты поведешь его.

Я решил, что сейчас самое подходящее время. А потому усадил ее на ступени, которые вели к люку пилота, зажег для нее сигарету — и заговорил.

Я справился на удивление быстро, даже с учетом предложения. К тому моменту как я закончил, она едва выкурила треть сигареты. Но продолжала курить тихими, долгими затяжками, пока окурок не обжег ей пальцы, и она не отшвырнула его.

Я втоптал окурок в песок и спросил:

— Ну что?

Ее ответ меня потряс.

— Что — что?

— Мы ведь поженимся, да? Прямо сейчас?

— Нет, не поженимся, — ответила она.

— Ирен! Но когда я вернусь, возможно, я не смогу иметь детей. Ты ведь хочешь детей?

Долгая пауза. Я пожалел, что так темно: я не мог видеть ее лица.

— Да, я хочу иметь детей. Вот почему мы не поженимся. Ни до твоего отлета, ни после твоего возвращения.

Мне хотелось сказать: «О нет!» — хотелось схватить ее и сжимать, пока она вновь не станет моей рассудительной, милой, любящей Ирен. Вместо этого я отступил на шаг. Я молчал и думал.

— Послушай, — наконец сказал я. — Поправь меня, если я ошибаюсь. Ты знала риски, когда я вызвался добровольцем в этот полет, и поддерживала меня. Ты знала, что это для меня значит. Ты готова была рискнуть тем, что я могу не вернуться — или могу вернуться в трех бумажных пакетах. Это то же самое.

— Нет, не то же. — По ее голосу я слышал, что она плакала. — Меня не радовали риски, но я знала, что ты должен это сделать. Ты готовился к этому моменту с самого детства. Но это… это другое, Мэнни.

— Почему другое? Почему?

Она вытерла слезы с кончика носа.