Непристойные предложения полностью

Но на этом шутки заканчивались; дальше был только страх. Прищурившись, она смотрела на тебя, закрывая сперва один глаз, затем другой; бородавка у нее на носу начинала вибрировать, пока миссис Mokkeh искала в своей душе подобающее случаю проклятие. Если у тебя хватало мозгов, ты сбегал, прежде чем чума, способная очернить твое будущее, полностью оформится и выстрелит. Сбегали не только дети, но и отважные ученые ведьмы.

Старая миссис Mokkeh была чем-то вроде главной ведьмы. Она знала проклятия и заклинания, чьи корни терялись в древних временах, в разрушенных гетто Вавилона и Фив, и возрождала их в новых, ужасных формах.

Когда мы переехали в квартиру прямо над ней, мама изо всех сил пыталась избежать столкновения. На кухне нельзя было играть в мяч; строго запрещалось бегать и прыгать. Тогда мама еще училась ремеслу и должна была соблюдать осторожность. Она часто хмуро смотрела в пол и встревоженно кусала губы. «Mokkeh, которые придумывает эта женщина!» – говорила она.

Затем пришел день, когда мы с матерью собирались навестить кузин в далеких арктических областях Бронкса. Вымытый и оттертый до скрипа, я был одет в приличный синий саржевый костюмчик, купленный для недавних больших праздников. Мои ступни скрывала блестящая черная кожа, шею охватывал жестко накрахмаленный белый воротничок. Под этим воротничком был ярко-красный галстук, того насыщенного оттенка, которым в нашем районе предпочитали выжигать чувствительную сетчатку дурного глаза.

Когда мы вышли из здания на каменное крыльцо, снизу на него начала взбираться миссис Mokkeh и ее старшая, самая уродливая дочь. Мы миновали их и остановились рядом с женщинами, болтавшими на тротуаре. Пока мама советовалась с подругами насчет остановок экспрессов и пересадок на поезда, я, будто нетерпеливый щенок, обнюхивал раздутые клеенчатые сумки, свисавшие с женских запястий. Пахло луком, и чесноком, и свежим разнотравием «суповой зелени».

По мне скользили небрежными, равнодушными взглядами, что меня совершенно не удивляло; пристальный взгляд на чьего-то симпатичного ребенка влек за собой быстрое суровое возмездие. Взгляды были сродни комплиментам: они лишь привлекали внимание Ангела смерти к избранному индивидууму.

Мне стало скучно; я зевнул и подергал маму за руку. Развернулся – и увидел, что главная ведьма внимательно щурится на меня с верхней ступени. На лице миссис Mokkeh расцвела редкая, на изумление нежная улыбка.

– Этот маленький мальчик, Пирли, – пробормотала она своей дочери. – Милый, сладкий, золотой. Какой он симпатичный!

Моя мать услышала и напряглась, но, вопреки ожиданиям, не обернулась для резкого ответа. Ей не хотелось связываться с миссис Mokkeh. Вся наша маленькая группа с тревогой ожидала фразы на идише, которую традиционно добавляют к подобному комплименту, если желают добра: a leben uff em, долгой ему жизни.

Когда стало ясно, что ничего подобного не последует, я продемонстрировал свое хорошее образование. Вытянул свободную руку и показал поклоннице разрушающую проклятие feig.

Старая миссис Mokkeh изучила feig своими маленькими прищуренными глазками.

– Пусть эта ладонь отвалится, – произнесла она все тем же благожелательным, тихим голосом. – Пусть пальцы сгниют один за другими и высохнут до запястья. Пусть ладонь отвалится, но гниль останется. Пусть рука отсохнет до локтя, а потом до плеча. Пусть сгниет вся рука, которой ты показал мне feig, и пусть отвалится и лежит, гниющая, у твоих ног, чтобы ты на всю жизнь запомнил, что мне feig лучше не показывать.

Все женщины, услышавшие ее напевное проклятие на идише, ахнули и дружно тряхнули головой. Затем отступили, освобождая место, в центре которого стояла в одиночестве моя мать.

Мама медленно повернулась к старой миссис Mokkeh.

– Вам не стыдно? – с мольбой спросила она. – Он всего лишь маленький мальчик, ему нет еще и пяти. Заберите ваши слова обратно.

Миссис Mokkeh спокойно сплюнула на крыльцо.

– Пусть это произойдет десятикратно. Десяти-, и двадцати-, и стократно. Пусть он сохнет, пусть он гниет. Его руки, ноги, легкие, живот. Пусть он блюет зеленой желчью, и ни один врач не сможет его спасти.

Битва началась. Мама опустила глаза, оценивая свой арсенал. Должно быть, он показался ей крайне скромным перед лицом такого врага.

Когда она вновь подняла голову, женщины подались вперед. Мама славилась своим умом, и у нее было много доброжелателей, однако из-за молодости она могла котироваться лишь во втором полусреднем весе, если не в легком. А миссис Mokkeh была опытным тяжеловесом, профессионалом, тренировавшимся в старой стране у знаменитых чемпионов. Если бы эти женщины делали ставки, они распределились бы таким образом: один к одному, что мама продержится пару раундов; пять к трем, что она не продержится до конца поединка.

– Ваша дочь, Пирли… – наконец начала мать.

– О, мама, нет! – взвизгнула девочка, внезапно утратившая статус стороннего наблюдателя и переместившаяся в сердце битвы.