Отличительная черта «человека без свойств» — не противоречие со всеми и даже не трагичность противостояния миру, но принципиальная невозможность разрешить «многостороннюю проблему этического самоопределения», осознание отсутствия однозначных решений, ясное понимание сущностного многообразия вещей и идей.
У Музиля духовность — это отказ от роли пророка, учителя, спасителя человечества, это океан альтернатив, это принципиальный запрет на императивность искусства и право художника «звать за собой».
Музиль рано пришел к перспективизму — осознанию равноправия точек зрения, восприятий мира, мировоззрений. «Бесхарактерность» Музиля во многом совпадает со звучанием разных внутренних голосов в душах героев Йитса и Джойса, с их выступлением против зашоренных, твердолобых идеологических и этических систем — неприступных крепостей.
Человек без свойств — ответ Музиля общественной традиции «повторения подобного», движения без развития, механической повторяемости социальных явлений без творческого участия человека, исчезновения активного, действенного «Я».
Человек без свойств — это одновременно «открытие внутреннего человека» и «духовное освоение им мира», человеческая открытость и неприязнь к духу косности и сектантства, способность к эволюции и отказ от законсервированных в формалине форм.
Сам Музиль под «аморфностью» человеческого характера и сознания понимал их способность принимать многие формы — от «повторения подобного», капитуляции перед миром и другими до крайних форм новаторства и индивидуализма. При этом у «массового человека» доминирует первое, у творческого — второе.
Ульрих не лишен индивидуальности, как считают
«Бессвойственность» Ульриха — это свойство духовной личности, при всей ограниченности возможностей и сил, противопоставить статике, порядку, недвижимости, массовости — «иное состояние», движение духа, динамическую мораль, хрупкое новое.
Человек без свойств — разлад с обществом и одновременно сатира на него: вчерашнее, сегодняшнее, грядущее. Почти свифтовская сатира: отчаяние без проблеска надежды. Сатира как венец и конец искусства — приговор себе. От Аристофана и Лукиана до Жене и Беккета сатира стояла на той ступени художественного развития, где начинался отказ от искусства: это — предсмертный хохот язвительного висельника. Сатира как порождение искусства и его безнадежная противоположность, говорил Карл Краус.
Музиль был не просто зеркалом упадка — упадка человека, культуры, государства, — он был визионером, узревшим за первыми, еле видимыми симптомами распада ужасы грядущего, надвигающийся тоталитаризм…
Активность, пассивность… как они связаны. Активность одних возможна благодаря пассивности других. Инертность масс — вот что рождает действенность героев. Ощущение, будто не люди управляют обстоятельствами, а обстоятельства массами — в целом верное ощущение, если обстоятельство — фюрер. Мы ведь не живем — мы отбываем жизнь, как солдаты — службу, арестанты — срок, недужные — госпиталь. Погружаясь в дерьмо, мы уповаем на чудо: на освободителя, который придет и вызволит нас. Мы неистовствуем от счастья, когда он приходит: мясник — в стадо.
Творец-аналитик, Музиль ищет истоки этого грядущего, цивилизации-деградации. И находит их: анонимность, безответственность, тотальность, бескультурье… Разобщенность, эгоизм, самоуспокоенность лишают людей всего: счастья, любви, идеалов, свободы…
Подобно Т. Манну, Ф. Верфелю, Г. Броху, Г. Гессе, А. Дёблину, Р. Музиль шел навстречу редкому, взыскательному, изощренному читателю, ждущему от автора не развлечения, но интеллектуального блеска, остроты ума, глубины проникновения в бессознательное, помощи в постижении и освоении мира. Синтез искусства, философии и науки требовался для удовлетворения высоких запросов. «Человек без свойств» как бы иллюстрировал декларацию Гессе, согласно которой «сверхинтеллектуальная книга может одновременно быть такой поэтичной». Вот ведь как: «Замысел остался невоплощенным, роман незавершенным, а впечатление от него громадное…»
С «Человеком без свойств» в искусство вошел новый жанр «субъективной эпопеи», гигантских интеллектуальных эссе, насыщенных размышлениями о человеческом уделе и направленных не столько к сердцу, сколько к мысли читателя.
