Но в конце концов чутье изменило Фусту: в городской междоусобице он принял сторону архиепископа, попавшего в немилость Папы, тогда как Гутенберг печатал воззвания графа Адольфа Нассауского, которому Папа передал майнцское архиепископство. В результате победы курфюста Гутенберг в 1465 году был назначен придворным бенефициарием — пожизненным камергером курфюста, получил содержание и доступ к столу архиепископа в Эльтвилле, тогда как типография Фуста и Шеффера оказалась разгромленной. Позже ее удалось восстановить и она досталась по наследству сыну Шеффера — Иоганну, но и он владел ею недолго, поскольку погиб при взятии Майнца неприятелем во время разразившейся тогда войны. Следы этой типографии были потеряны где-то в середине XVI века. К этому времени «дети Гуттенберга», как называли наборщиков, успели разбрестись по многим европейским странам, широко распространив свое искусство.
Типографию, перевезенную в Эльтвилль, стареющий Гутенберг сдал в аренду родственникам и до конца жизни выплачивал из этих средств для покрытия старого долга Конраду Гюмери.
Ныне практически не вызывает сомнения тот факт, что книгопечатание в Европе распространяли непосредственные ученики Гутенберга и Шеффера, причем всё это ставшее грандиозным предприятие поначалу было окутано пеленой таинственности, связанной с секретами создания и усовершенствованию мастерства, даже искусства первопечатания. Историкам удалось по крупицам восстановить, кем и когда напечатаны практически все тексты самого раннего периода, относящегося ко второй половине XV века, когда количество типографий можно было перечислить по пальцам одной руки[53].
Прожив тяжелую жизнь в постоянной зависимости от кредиторов, Иоганн Гутенберг скончался в Майнце 2 или 3 февраля 1468 года. Его прах похоронен на монастырском кладбище доминиканцев в Майнце, но, как это часто случается с непризнанными гениями и к стыду соотечественников, его могила была утрачена. Не сохранилось даже портрета Гутенберга. Все его изображения относятся к более позднему времени и являются плодом фантазии художников. Памятники Гутенбергу в Майнце, Страсбурге и Франкфурте-на-Майне воздвигнуты спустя чуть ли не половину тысячелетия после его смерти…
Был только один гениальный поэт, не читавший Вийона, — это сам Вийон.
Имя Франсуа Вийона и история его жизни сохранились благодаря историку Франсуа Вийону — редкий случай в истории культуры, когда 99 % информации о великом поэте из-за его безвестности при жизни мы получили благодаря его творчеству. Чем меньше материальных следов остается от поэта, тем больше простор для его биографов. За века, прошедшие после исчезновения Вийона в исторической бездне, она выбросила на свою поверхность добрый десяток копий, сравнение которых с оригиналом отдано на откуп вкусов читателей.
Кто он, этот Вийон, — собственный биограф или же обвинитель бездушного общества, памфлетист, выступающий против всех форм принуждения, а то и всех форм наслаждения, или человек, сводящий свои личные счеты с обществом, писатель, создавший целостное, построенное на единой идее произведение, или же сочинитель, отдающийся фантазии и летящий на крыльях сновидения? Поэт-повеса или горемыка, наделенный сомнительным воображением? Был ли он настоящим разбойником? Или всего лишь незадачливым проходимцем? Кем предстает он в своих стихах — великим ритором или гуманистом? И что за чувство питает его фантастические образы — любовь или ненависть?
Доктринерские споры еще больше усложнили дело, словно Вийон и не высказал в свое время всё, что он думает о доктринерских спорах. Некоторые, отдавая предпочтение историческому толкованию, вознамерились все объяснить с помощью реалий жизни автора, стали выискивать прототипы персонажей и подоплеку описанных событий, как будто подобное знание способно что-то изменить в самой магии слова. А на другом полюсе находятся интерпретаторы и критики, безапелляционно заявляющие: для того чтобы понять поэта, совсем не обязательно знать, кем он был, не обязательно вглядываться в движущийся во времени калейдоскоп тел и душ.
С учетом ёрнического характера поэзии Ф. Вийона было бы крайне неосмотрительно расценивать его «Завещания» как автобиографии. «Завещания» Вийона не претендуют стать его жизнеописанием — здесь мы не найдем даже намеков на события, сделавшие его беглецом и бродягой. Поэт ярко живописует свои беды, но не их причины, корит себя за чрезмерные наслаждения, но не за проступки. Их он отдает всецело на откуп Судьбе. Но, увы, здесь практически невозможно сойти с проторенного пути: за неимением другой информации даже биографы, сознающие разницу между буффонадой и «автобиографией мошенника Вийона», вынуждены следовать за стереотипами.
