Меж тем наступила осень; неожиданно я получила письмо от моего деда Хёбукё. «Собери вещи, – писал он, – да не кое-как, а все до последней нитки, и уезжай из дворца. Вечером пришлю за тобой людей!» В полном недоумении я пошла к государю.
– Вот что пишет мой дед… Отчего это? – спросила я, но государь ни слова мне не ответил.
Все еще не в силах уразуметь, что случилось, я обратилась к госпоже Хигаси:
– Что случилось, не понимаю… Мой дед прислал мне такое письмо… Я спрашивала государя, но он молчит…
– Я тоже не знаю! – отвечала она.
Что оставалось делать? Не могла же я сказать: «Не поеду!»
Я стала собирать вещи, но невольно заплакала при мысли, что навсегда покидаю дворец, куда меня впервые привезли четырех лет от роду, дворец, к которому так привыкла, что тяготилась даже недолгим пребыванием дома, в усадьбе. Тысячи мелочей приковывали мой взор, я мысленно прощалась с каждым деревцем, с каждой травинкой. В это время послышались шаги – это пришел тот, кто был вправе держать на меня обиду, – Снежный Рассвет.
– Госпожа у себя? – спросил он у моей девушки. Услышав его голос, я еще острее ощутила свое несчастье и, приоткрыв двери, выглянула; по моему залитому слезами лицу каждый с первого взгляда понял бы мое горе.
– Что случилось? – спросил он. Не в силах вымолвить ни словечка, я продолжала заливаться слезами, потом, впустив его в комнату, достала письмо деда, сказала только: «Вот, из-за этого…» – и снова заплакала.
– Ничего не понимаю! – сказал Снежный Рассвет. Так говорили все, но никто не мог толком объяснить мне, в чем дело.
Старшие дамы, давно служившие во дворце, утешали меня, но они тоже были в полном неведении и только плакали со мной вместе. Меж тем наступил вечер. Я боялась еще раз пойти к государю, было ясно, что меня прогоняют по его приказанию… «Такова его воля!» – думала я. Но когда же удастся теперь снова его увидеть? Меня охватило желание взглянуть на него – быть может, в последний раз! – и, не помня себя, я неверными шагами пошла к государю. При нем находились придворные, всего двое или, кажется, трое, они непринужденно беседовали. Государь бросил на меня беглый взгляд – по моему голубому шелковому одеянию зеленой нитью были вышиты лианы и китайский мискант.
– Что, уезжаешь? – сказал он.
Я молчала, не находя слов.
– Жители гор добывают лианы, цепляясь за их побеги… – продолжал он. – Собираешься, верно, снова навестить нас? – И сказав так, он удалился в покои государыни. Сколько гнева звучало в его словах! Но как бы он ни гневался, ведь он так долго любил меня, столько лет клялся: «Ничто не разделит наши сердца!..» Почему же, из-за чего он теперь мною пренебрегает? Мне хотелось умереть, навсегда исчезнуть тут же, на месте, но это было не в моей власти… Карета ждала меня, и хоть я готова была уехать как можно дальше, скрыться от всего света, мне все-таки хотелось узнать, почему меня вдруг прогнали, и я поспешила в усадьбу моего деда Хёбукё, на пересечении Второй дороги и переулка Мадэ-но-кодзи.
Дед сам вышел ко мне.
– Я стар и болен, мой смертный час уже недалек… В последнее время совсем ослабел, не знаю, долго ли еще протяну… Меня тревожит твоя судьба, отца у тебя нет, Дзэнсёдзи, твой дядя и опекун, так о тебе радевший, тоже сошел в могилу… Государыня потребовала, чтобы тебя не было во дворце. При таких обстоятельствах лучше повиноваться и оставить придворную службу! – С этими словами дед достал и показал мне письмо.
«Нидзё прислуживает государю, а меня ни во что не ставит, – читала я собственноручное письмо государыни. – Это великая дерзость, немедленно отзовите ее домой!
Поскольку у нее нет ни матери, ни отца, обязанность принять необходимые меры всецело лежит на вас…»
«Раз дело зашло так далеко, оставаться во дворце и впрямь было бы невозможно…» – пыталась я утешить себя разными доводами, но обида не проходила. Потянулись долгие осенние ночи; мне не спалось, и, то и дело просыпаясь, я с горечью прислушивалась к стуку бесчисленных деревянных вальков, долетевшему к моему одинокому изголовью, а грустные клики гусиной стаи высоко в небе казались каплями росы, унизавшей лепестки кустарника хаги вокруг дома, где в печальном одиночестве коротала я теперь дни и ночи. Наступил конец года, но могла ли я радоваться предстоящему празднику, весело провожать старый и встречать новый год? Я давно уже собиралась затвориться на тысячу дней в храме Гион, но до сих пор так и не удалось осуществить это желание, вечно возникали какие-нибудь помехи. Теперь же я наконец решилась, и во второй день одиннадцатой луны, в первый день Зайца, прежде всего поехала в храм бога Хатимана, где как раз в эти дни исполнялись священные пляски кагура. Мне вспомнились стихи «Отдаюсь радению душой…», и я сложила:
Я провела в храме Хатимана ровно семь дней и затем сразу уехала в храм Гион.
