В воскресенье, рано утром, надев "фирменную форму" – кожаную куртку, зеркальные очки, джинсы, пылившиеся в шкафу, потому что не предпочитал их, а признавал ушитые дудочкой книзу брюки, Генка отправился на толчок. В поисках рынка он потерял немало времени и пришел туда, когда торговля разгорелась вовсю.
Толчок представлял собой довольно любопытное, пестрое зрелище. Муравейник в заброшенном карьере с сотнями копошащихся точек. При других обстоятельствах Генка, наверно, так никогда бы не узнал о существовании людского муравейника, а вернее о чувствах людей, способных переживать, как некое бедствие отсутствие какой-нибудь модной, порой никчемной, но престижной и потому дефицитной вещицы.
Толчок бурлил. Люди бродили взад и вперед, по кругу и по диагоналям, спрашивали и отвечали, соглашались и ругались, спорили, кричали. Каждый что-то покупал; продавал или перепродавал, реже обменивался.
Генка пристраивался то к одному потоку, откуда его вскоре отбрасывало и прибивало к другому, но пока не встретил нужных продавцов. Разные люди наперебой предлагали что-то, расхваливали, объясняли что к чему, хватали за рукав, или, бесцеремонно осмотрев, высокомерно вздергивали подбородок, дескать, катись подальше, чем глаза пялить, или кичливо убирали товар, заботясь лишь о том, чтобы хваткий покупатель не попортил его неосторожным прикосновением.
Какая-то бойкая, разнаряженная женщина в старомодной шляпке, голосом из мультфильма, поминутно выкрикивала: – Кому, кому?! – и потрясала над головой шарфиками из желтой и голубой сетчатой паутинки. Милая девушка предлагала книги. У торчащего камня коренастый грубоватый дядька развернул переносную мини-студию звукозаписи. Ходовые кассеты, котирующиеся диски, и все – первый сорт!
Пользуясь случаем, Генка расспросил владельца о цене на модные диски и кассеты, получив исчерпывающую информацию: пользуются успехом записи групп "Скорпион", "Кисс", "Крокус", "Секс пистолз".
Вдруг ему повезло. Он набрел на общительного, осведомленного в часах парня, и через него, подвергшись дотошной проверке, связался с поставщиком гонконговских ходиков с музыкой. Трудно сказать, оттого ли, что Генка вдохновенно вжился в образ фарцовщика, или витавшее в здешних кругах имя Ходанича, произнесенное им, как бы между прочим, нейтрализовало отчужденность, но Генке поверили. Сделка состоялась.
Правда, вначале поставщик, за многолетнюю практику уверовавший в идею, что если кому-то что-то очень надо, то он согласится на любые условия, затребовал гораздо больше, чем Генка мог дать. Но Ткачук, помятуя заповедям Ходанича, решительно срезал цену до половины. Поспорили, поторговались и сошлись…
Генка сунул пакет. Поставщик придирчиво подсчитал его содержимое – сумма, видимо обрадовала его, и сухо сказав: «Пойдет», пожал Генке руку.
– Если понадобится еще что-то, разыщешь меня тем же путем.
– Навряд ли, – возразил Генка и защелкнул «дипломат» с опасным грузом. Пора было возвращаться.
Они разошлись в разные стороны.
– Жан?!
«Почудилось? Знакомые нотки» – и оттого ли, что Генка внушил себе, что знакомых на толчке не бывает, он не откликнулся на оклик. – «Кажется, это был голос Ирки… Но откуда ей быть здесь?!» Все-таки он разглядел в толпе девушку и, едва протиснувшись, потянул ее за рукав.
– Ты чего здесь?
– Приветик, Жан, – обрадовалась Ирка. – Вот уж кого кого, а тебя увидеть здесь не ожидала. Почему не заходишь? На Сергея обиделся.
– Иришка, столько вопросов, – преодолевая неловкость, оправдывался Генка. Честно говоря, времени нет.
– Не обманывай. Я знаю кто тебе звонит по вечерам.
– Ты не права. Но все равно, если даже права, прошу прощенья. А что Серега? Мне очень нужно ему кое-что объяснить.
– Оставь, Жан, – Ирка вдруг наклонила смущенное лицо, а потом, сбиваясь на каждом слове, затараторила со свойственной ей энергией. – Жан, солнышко, через четыре дня у нас с Сергеем свадьба. Если бы ты знал, недотепа, как я любила тебя все эти годы. Я не боюсь… Я скажу. Я завидовала Лене… Я хотела, чтобы у вас с ней ничего не получилось. Мне нет оправдания, – и, подхватив Генку под руку, повела за собой.
Что с ней творилось? Глаза отчаянно блестели, их лучи пронизывали, проникали до самого сердца Генки, а ему показалось, вдруг, что Ирка больна или что-то еще, не поддающееся истолкованию. Но нет, Ирка просто была искренна.
– А ты уехал и больше не вспомнил обо мне. Естественно, а я тебя по-прежнему любила. Но вернулся Сережа. Боже, как он изменился. Я жалела его и постепенно возвращала к гражданской жизни, поднимала его. И когда, казалось, что между нами все решено – танцуй, живи и радуйся – тут появился ты. И все чувства к тебе вспыхнули вновь. О… только не вини, пожалуйста, что говорю по-книжному. Это так, я не лгу. Человек может любить по-настоящему только раз. Но знай, что я любила и люблю тебя по-прежнему. Не смейся, не играй на чувствах. В наше время все так упростилось. Это было между нами, а вернее между мной и выдуманным Жаном, но ты должен был об этом узнать.
Генка ошарашенно смотрел на нее. Она отвела глаза.
