– Товарищ старший лейтенант, – выкрикнули из строя, – можно отлучиться?
– Что? – рявкнул Хрычев. – Можно Машку за ляжку. В армии – разрешите. Терпи. Равня-сь!
Ряболицый "злой гномик", выказывая мелкие, прокуренные до желтизны зубы, расхаживается маятником. Новобранцы старательно вытягиваются. Матерясь, Хрычев подталкивает вперед прямые, как столбы, тела. Иногда он наклоняется, делая свирепое лицо, и щупает икры, проверяя напряжение ног. Курсанты, поначалу оживленные, за время занятий измучились и, упрямцы, отклоняются в вертикальное положение.
– Равня-сь!
Справа от Люлина стоял Антинский. Вдруг он отделился от строя и медленно поплыл вперед. "Выслуживается", – успел подумать Люлин и застыл в оцепенении, вылупив глаза. Антинский плашмя, как линейка, грохнулся на асфальт.
– Что там? – заорал Хрычев, всполошившись. – Ах, вашу так!
"Бедняга, – Люлин неподвижно стоял возле распластанного приятеля. – Перегрелся. Когда же перерыв? Кто следующий? Я? Я не хочу. "Он в совершенной растерянности наблюдал, как подоспевшие товарищи бережно переворачивают Антинского. У него какое-то восковое лицо, грязное, в пыли, с разбитым окровавленным подбородком.
Курсанты сомкнулись кольцом. Культурист сержант Родев, кличке "папа", танкист из ГСВГ (группа советских войск в Германии), держал голову Антинского в ладонях. На лицо лили из фляг.
– Что за паника? Смирно! – подбегая, вопил Хрычев. – Всем встать в строй. Живо, живо! Эй, вы двое, оттащите его в тенек. Отлежится. Ну, что вы возитесь?
– Он кажется, не дышит.
– Что?! Сердце. Массируйте сердце, остолопы! Живо.
– Глаза не открываются, – вторил тот же голос испуганно.
– Массируйте. В темпе. Молокососы, сынки, берут полудохлых в армию, а ты возись! Ну, что там?
– Очнулся!
– Все. Так, бойцы, вот вы, оттащите его. Всем в строй.
Неохотно построились. Антинский не исчезал из представления Люлина. Изредка будто из тумана выступало колючее лицо Хрычева. В глазах густо мельтешили серебристые крестики. Люлина охватила дрожь, мурашками покрывая тело. "Вот, кретин. Чистоплюй. Чего вбил в голову? Романтики захотелось. Сидел бы дома, ходил в институт. Нет, примчался…"
Но уже ночью, едва в палатку набились сокурсники, в тесноте, когда горячо дышат в ухо, принимая стакан с дурно пахнущим самогоном, купленным по дешевке в ближайшем селе, Люлин пил за поступление, за тех, кто в сапогах, и в хмелю воображал себя блестящим офицером прошлого века. Трехлитровую банку они, как ни старались, не осилили. Под низким грибком зябнул в сырой туманной ночи дневальный по роте. Люлин предложил ему обмыть мандатку и щедро налил.
– За нас, господа офицеры! – крикнул дневальный, и Люлин от души хлопнул его по плечу. В это время мелькнула чья-то тень. Люлин обомлел. По дорожке, шаркая тапочками, шел «злой гномик». «В гости пожаловал, встречайте», – втихомолку ругнулся Люлин, упал в канаву и пополз по-пластунски. Дневальный, качаясь, поплелся докладывать. Язык его заплетался.
– Эх, в морду б тебя.., – спросонья «злой гномик» не разобрался в чем дело и сверлил дневального тяжелым взглядом. – Утром доклад чтоб от зубов отскакивал. Полян? Проверю. – Он вдруг потянул носом воздух, заулыбался, кивнул и ушел.
Так и отгуляли мандатку. А «злого гномика» зауважали.
Было это в августе. И неужели так было? Потом Хрычев в гневе избил нерадивого курсанта, и партийная комиссия наказала офицера. С училищем Хрычев распрощался. На смену ему пришел Беликов.
…– Валюха! Люлин!
