«Какого черта он приволокся? Кто назвал адрес?» – подумал Люлин с неприязнью и, отходя от окна, раздраженный, тяжело засопел, принялся натягивать на посвежевшее тело форму. Ехать с Гусаровым он не хотел. Разные по взглядам они особых симпатий друг к другу не питали. В отличие от Люлина Гусаров был, пожалуй, самым неунывающим человеком в роте, по крайней мере, другим его не знали. Он мастерски владел гитарой, красиво пел, ночами писал приличные стихи, которые при случае читал ребятам. Поэтому именно он, а не Люлин принимался безоговорочно в любой компании, был заводилой, а держаться в тесном кругу Гусаров умел. Все выделяло в нем будущего офицера: и черные, скобочкой усики, за ношение которых он неоднократно страдал, но не сбрил ни разу, и командный голос, сдержанно-повелительный голос, и крепкое тело. По-строевому подтянутый он был всегда, надушен наглажен. Вместе с тем чрезвычайной мнительности, важной напыщенности было в нем хоть отбавляй. Говорил Гусаров с непоколебимым тоном, и споров других с собой не терпел. Он же отличало и к тем, что свойственно определенной категории людей: проявлял самодовольно, надменность, неумолимое желание повелевать. А с другой стороны, сквозила в нем угодливость, лицемерие. Ко всему прочему Гусаров любил играть в карты, был большим знатоком вин и имел барскую замашку сорить деньгами, которые отваливались с легкого родительского благословения. Но сорил опять-таки с расчетом, чтобы окружающие видели беззаботную расточительность и могли по достоинству ее оценить.
Видимо, он рожден был властвовать, подчинять, покорять других. Быть может, силы зла и вражды к состраданию были заложены в его плоть генетическим законом далеких предков – диких племен. Или неистребимые силы зла, таившиеся в нем, разбудило то, что его окружало в детстве и юности? А силы добра и милосердия мало-помалу угасали?
В такой последовательности рассуждал Люлин, находясь в номере, испытывая самые противоречивые чувства. Он ругал себя за злопамятность и между тем от сознания того, что отказывать теперь бессмысленно, неловко, не по-мужски, какая-то злоба кипела в сердце. То он начинал убеждать себя, что ехать просто необходимо, иначе ребята обидятся и не забудут упрекнуть: "Отпахать четыре года и не проститься – свинство высшей марки!" Но то, что внизу его дожидался именно Гусаров, угнетало. Люлин не раз поступал вопреки своему желанию, но не подчиниться исходящей со стороны чьей-то власти не мог, хотя, оставшись наедине с собой и припоминая раздвоение, клял себя ужаснейшими словами, но, спохватившись, чувствовал, что лжет себе. Он дотошно разбирался, что же возникало вперед – ложь его или страх, и убеждался, что страх. "Мы едва ли не всю нашу жизнь чего-то боимся, сами не зная чего. Наши представления, вызванные страхом о возможных последствиях того, что еще не совершено, нагоняет дополнительный страх, часто мешающий благим нашим намерениям, превращая их в бесплодные мечтания», – так думал он. Внезапная эта мысль поначалу его неприятно поразила. Но Люлин, скорчив смешливую физиономию, по-ребячески произнес что-то, вынырнул из номера, на ходу застегивая китель.
Уличная духота словно ждала его появления, обступила, ошпарила, после темного номера яркий солнечный свет на мгновение ослепил. Приближаясь к машине, Люлин ощущал слезный блеск и щурился, улыбался неловко, а когда здоровался с девушкой Гусарова, почему-то смутился.
Знакомились уже в машине. Девушку звали Люсей. Возраст их любви исчислялся месяцем. «ничего, хорошенькая», – подумал Люлин, усаживаясь на заднее сидение, телом продавливая нагретую обшивку, а когда узнал, что она дочь солидного генерала, только присвистнул – иного от Гусарова и не ожидал.
За руль села Люся, и Люлин опять удивился: отчаянная.
В салоне дышалось тяжело, казалось, здесь скопился дневной зной. Но вот выехали за город, набрали скорость, и ветер, ворвавшийся из-за приопущенных, замутненных пылью стекол, приятно охладил. Машина ровно мчалась по гладкому, как лед, шоссе. Играл магнитофон, и то ли от чересчур громкой музыки, то ли от жары у Люлина давило в висках. Но было весело. Гусаров, оживленный и радостный, шутил, рассказывал анекдоты, постреливал карими глазами, закатывался в громком смехе.
– Четыре года отпахали, Люлин! Очнись, родной! – Гусаров широко улыбнулся и хлопнул азартно Люлина по колену. – Все в ажуре. Кумекаешь? Теперь лю-ди мы… Не будет больше подъемов, хана баням, где примораживаются ноги к полу, хана нарядам, караулам. Всего маразма не будет! – и он потянулся, разводя с хрустом руки, спросил, обращаясь к Люлину, краем глаз поглядывая на Люсю:
– Чего молчишь? Не прав я?!
– Не совсем. Я и раньше себя человеком считал.
Гусаров ухмыльнулся.
