— Неправда! Посмотри на себя!
— Знаешь, почему я в Уорсли? Потому что одна вшивая учительница в той дыре, где я ходила в школу, питала ко мне особый интерес. Потому и нагрузила меня всякими премудростями. Я была единственной во всем классе, кто действительно чему-то научился. — Она вызывающе посмотрела на меня, ожидая, что мне остается поднять руки вверх.
— Ну и что? По-моему, это только подтверждает мою точку зрения: умные люди — вне политики.
— Вздор! Твоя голова набита дерьмом, поняла, сучка? Продолжай в том же духе! Живи как та — с часами на груди! Аккуратно, благопристойно! Никакого риска, а следовательно, и ошибок! Ни друга, ни детей, ни животных — никто не вмешивается в твое драгоценное расписание. Когда особенно одиноко — может обнять ногами виолончель или занять свои мелкие мозги рассуждениями о Декарте. Вот кто твой идеал! Ну и убирайся отсюда!
— Жить так, как мисс Хед, вовсе не плохо. По крайней мере, лучше, чем шарахаться всю жизнь от одной неудачи к другой, как я до поступления в Уорсли.
— Ничего страшного в таком шарахании! Если, конечно, ты не безнадежная страдалица.
— Как ты самонадеянна! Почему ты так уверена в себе?
— Потому что знаю: лучше рисковать и ошибаться, делая добро, чем заживо похоронить себя. Единственная страсть мисс Хед — Декарт и Спиноза.
— Ну, мне не довелось «делать добро», Эдди, поэтому я и аполитична. Посмотри, сколько зверств совершается под лозунгом «делать добро». Я, как и мисс Хед, предпочитаю заниматься тем, в чем разбираюсь.
От возмущения она так затрясла головой, что коса запрыгала на спине.
— Тебе это только кажется, что ты в чем-то разбираешься. Ха-ха!
— Если даже я допущу, — хотя, конечно, этого не будет, — что прав Ницше, все равно, есть несомненные факты!
— Например? — фыркнула она.
— Факт, что атом состоит из положительно заряженных протонов и отрицательных электронов, и если они соединены определенным образом, то получается определенный элемент.
— И тебя потому не интересуют другие люди, что ты занята проверкой этих важных истин? Ладно. Но ты знаешь, что в Индии есть культура, в которой в качестве основной единицы времени используется время, необходимое для закипания кастрюли с рисом? И они, кстати, отлично живут с такой единицей.
Я выскочила, хлопнув дверью, помчалась в лифт и спустилась на первый этаж. Пробежала вестибюль, длинный коридор с внушительными портьерами и, наконец, постучала к мисс Хед.
— А, мисс Бэбкок, это вы! А я уже решила, что где-то пожар. Входите.
Я устало опустилась на диван.
— Что-то случилось? Хотите чаю? Я как раз заварила новый.
— Да, пожалуйста. С лимоном.
Эдди нагло врала. Мисс Хед посвятила себя другим людям — например мне. Не имеет значения, какие она преследует при этом цели.
Мисс Хед разлила чай из своего серебряного инкрустированного чайника.
— Итак? Что привело вас ко мне в столь поздний час?
— Я вам помешала? Простите!
— Нет, нет, все в порядке. Я только что играла Вивальди, — она кивнула на прислоненную к креслу виолончель.
— Скажите, еще не поздно поменять философию девятнадцатого века на ваш семинар Декарта?
— Гм-м-м, — она пристально посмотрела мне в глаза. — Я вас предупреждала. Конечно, поздновато. Уже прошла половина семестра. Но… я подумаю. К счастью, я декан вашей группы, ваш наставник и преподаватель семинара, который вы решили посещать. Но… все это очень странно.
— Я понимаю, мисс Хед, но, по-моему, Ницше мне ничего не дает.
— Хорошо, я подумаю. Я приму решение и на днях сообщу вам. Можете на меня рассчитывать.
Она поставила свою чашку и включила метроном. Потом установила виолончель и заиграла быструю пьесу из «Времен года». Я внимательно следила за развитием тем и вариаций и вскоре почувствовала облегчение. В полумраке комнаты матово поблескивала виолончель. За окном свисали голубые сосульки…
— Спасибо, мисс Хед. — Я поставила чашку и встала. — Мне было очень нужно прийти к вам сегодня.
— Заходите еще, мисс Бэбкок. В любое время. И без всякого повода.
В среду я сидела в столовой и ела китайское рагу. Неожиданно за мой столик уселась Эдди. Я холодно кивнула. На мне был аккуратный костюм из твида, на ней — желтые джинсы, черный свитер и сандалии «голиаф». Из косы торчали пряди. Весь ее вид оскорблял мои эстетические чувства.
— Ну, как поживает придворная дама из Кастла?
— Это ты меня спрашиваешь?
— Тебя, милочка.
— Отлично, спасибо. По крайней мере, пока тебя здесь не было.
— Ну, ну, давай, Джинни. У нас впереди еще много месяцев быть соседями. Может, будешь повежливей?
— Я всегда вежлива. Если ты помнишь, то это ты первая оскорбила меня, назвав придворной дамой.
— Ладно. Твоя взяла. Извини. Знаешь, мне нужна твоя помощь.
— Что? — никогда еще ей не была нужна моя помощь.
— Мы проводим опыт по психологии. Ты не примешь участие? Это займет не более получаса.
— Не знаю… У меня реферат и…
— Пожалуйста.
— Ну ладно! — мне было лестно, что сама Эдди Холзер просит у меня помощи.
После ланча мы отправились в лаборатории. Около бронзовых солнечных часов Эдди остановилась. Украшенный завитками столбик-указатель показывал два часа.
