Приятели, пожалуй, были правы: вполне возможно, Этьен был немного чокнутый. Он устраивал такие рискованные каверзы, на которые больше никто не отваживался: прокалывал покрышки у полицейских машин, оставлял дурацкие и, в сущности, бессмысленные записки с подписью «Фантом»{149} на столе в кабинете директрисы, пока та вела урок в восьмом классе, а однажды нырнул с аквалангом в речку и засорил илом водозаборник бумажной фабрики (в результате чего фабрика встала почти на неделю) – и прочие шалости в том же духе. Он ненавидел общественные институты. Его злейшими врагами, главными мишенями его проказ были школа, железная дорога и АУР{150}. Этьен собрал вокруг себя шайку других недовольных, которых директриса, распекая, неизменно называла олигофренами; этого слова они не понимали, а Гровер отказывался объяснять и только бесился, потому что слово было оскорбительным, как «макаронник» или «ниггер». Среди друзей Этьена были такие личности, как братья Мостли – Арнольд и Кермит, которые нюхали полистирольный клей, воровали из магазина мышеловки, а потом развлекались, швыряя их во взведенном состоянии друг в друга где-нибудь на пустыре{151}; Ким Дюфэ, худенькая шестиклассница с экзотической внешностью и светлой косичкой до пояса, вечно перепачканной синими чернилами на конце, – Ким увлекалась взрывчатыми веществами и отвечала за пополнение запасов натрия в тайнике, добывая его из лаборатории Мандаборовской старшей школы с помощью своего приятеля Гейлорда, по уши влюбленного в нее десятиклассника, толкателя ядра и любителя малолеток; Хоган Ленитроп, докторский сынок, который в возрасте восьми лет всерьез пристрастился к ежевечернему питью пива, а в девять лет ударился в религию, дал зарок не пить и вступил в Общество анонимных алкоголиков – решение, одобренное снисходительным папашей и благосклонно воспринятое местным отделением АА, где посчитали, что присутствие ребенка может благотворно повлиять на взрослых; Нунци Пассарелла, который начал с того, что каким-то образом умудрился привезти на школьном автобусе взрослую свинью – польско-китайскую свиноматку в четверть тонны весом, чтобы выступить с ней на конкурсе «Покажи и расскажи», и, не останавливаясь на достигнутом, основал культ Полоумной Сью Данэм в честь легендарной и прекрасной бродяжки, которая в прошлом веке носилась по окрестным холмам, подменяла младенцев, устраивала пожары и, по сути, могла считаться святой покровительницей всей их компании{152}.
– Где Карл? – спросил Тим, вытерев голову одним из свитеров Гровера.
– В подвале, – ответил Гровер. – С носорожьими ногами играется. – (Их можно было носить как сапоги, что обычно и делали, когда выпадал снег.) – А что?
– Моя мать опять… – Тиму было нелегко сказать об этом, он понимал, что нехорошо жаловаться на свою мать. – Она опять доставала их по телефону.
– Кого? Родителей Карла?
Тим кивнул.
– Моя тоже. – Гровер помрачнел. – Я слышал, как мои предки говорили об этом, – сказал он, ткнув пальцем в пару наушников, напрямую подсоединенных к подслушивающему устройству, которое он год назад установил в спальне родителей. – Они вечно твердят о белых и черных. Я сперва думал, это они о шахматах.
– Она опять обозвала их этим словом, – сказал Тим.
В этот момент вошел Карл. Носорожьих ног у него не было, он молча улыбался, как будто с помощью какого-то «жучка», спрятанного в комнате Гровера, уловил, о чем они только что говорили.
– Хочешь послушать? – предложил Гровер, кивком показывая на приемник. – Мне удалось поймать Нью-Йорк.
Карл сказал «да», уселся у приемника и, надев наушники, принялся крутить ручку настройки.
– Вот и Этьен, – сказал Тим.
Толстяк болтался за окном, как блестящий воздушный шарик. Физиономия у него лоснилась, глаза шныряли по сторонам. Друзья впустили его в комнату.
– У меня есть одна штуковина, от который вы обалдеете, – сообщил Этьен.
– Какая? – спросил Тим, все еще занятый мыслями о матери и потому утративший бдительность.
– Вот такая, – сказал Этьен и запустил в него бумажный пакет с дождевой водой, который он прятал под рубашкой.
Тим прыгнул на толстяка, и они, сцепившись, покатились по полу. Гровер кричал, чтобы они не уронили приборы, а Карл с хохотом отдергивал ноги, когда дерущиеся подкатывались к нему. Наконец возня прекратилась, Карл снял наушники и щелкнул выключателем, а Грови уселся, скрестив ноги, на кровати – это означало, что началось заседание Внутренней Хунты.
– Пожалуй, начнем с докладов о текущих делах, – сказал Гровер. – Что у тебя было на этой неделе, Этьен? – В руках у Гровера была дощечка с зажимом, которым он имел обыкновение ритмически щелкать, когда впадал в задумчивость.
Этьен достал из заднего кармана несколько сложенных листочков и начал читать:
– Железная дорога. Один новый фонарь и две торпеды добавлены в арсенат.
– Арсенал, – пробормотал Гровер, записывая.
– Да. Мы с Керми еще раз подсчитали количество вагонов на станциях Фокстрот и Квебек. На Фокстрот пришло семнадцать вагонов и три товарные платформы с четырех тридцати до…
