— Благодарение Богу, — сказал Бернат, — еще остались друзья добра. Как Гийом Фалькет, неоднократно доказавший свою преданность, или как Пейре Бернье, который всласть посмеялся над инквизитором, а затем, как говорят, сбежал с несколькими другими добрыми верующими из тюрьмы Мур в Каркассоне! Или вот как госпожа Себелия Бэйль, которая сейчас живет в Аксе. Для того, чтобы служить гонимой Церкви, она бросила свой богатый дом и влиятельного мужа…
— Пейре Бернье на свободе! — воскликнула Азалаис.
На протяжении всего ужина Гильельма почти ничего не говорила. Она спешила точными уверенными движениями накрыть на стол, потом убрать со стола, пока мать утихомиривала и укладывала детей. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть к этой неожиданной встрече. Она позволила своим глазам наслаждаться всеми этими образами, всем этим странным и властным присутствием Берната, позволила словам юноши, его хрипловатому голосу, его тону, то резкому, но напевному, его жестам, преисполненным жара жизни, убаюкать свои мысли. Какой странной и сложной игрой предстает перед нами книга нашей жизни — где в ней судьба, Бог и князь мира сего; и что в ней, в конце концов, служит только для увлечения людей и отдаляет от истины, а что ведет к Отцу Небесному, который один заботится о спасении душ? Бернат, которого она пыталась забыть, сын ночи, улетевший, как ангел, вдаль, чтобы служить Церкви. Недосягаемый Бернат. Потерянный. Запрещенный. Недоступный. Действительно ли это его видит Гильельма, такого же человека из плоти и крови, как и она сама? И в этот момент она по–настоящему серьезно спросила себя, куда ее влечет на самом деле, на какую дорогу она ступила? Как могло так случиться, что, возвратившись в Монтайю, она попала в тот же мир, где жил и Бернат? Может быть, это знак? Даже слишком ясный и очень убедительный. Но что он означает? Бернат, который вновь, словно какими–то чарами, появился на перекрестке дорог Гильельмы именно в тот момент, когда ей стало казаться, что все ее пути ведут в никуда.
Но вот Азалаис зевнула, ее глаза покраснели; она оставила юного гостя, глянула на спящих на тюфяке детей, и отправилась в свою комнату, где этой ночью будет спать одна. Гильельма же осталась ждать, вместе с Бернатом Белибастом, прихода своего брата, Гийома Маури, чтобы, после ухода молодых людей в долину Акса та потушила бы огонь в очаге. Она также задула калель, а потом зажгла небольшую сальную свечу.
— Ты знаешь, что твой отец сейчас в Ларок д’Ольме, — как бы между прочим, уже стоя на пороге своей комнаты, обратилась она к Гильельме приглушенным голосом. — Не забудь, что завтра он вернется, и, как все мы надеемся, он проводит тебя обратно, к твоему мужу.
Гильельма сидела за еще несложенным столом, и, уронив голову на руки, детально, с ужасающими подробностями, представляла, как этой самой ночью ее отец Раймонд Маури испытывает в Ларок д’Ольме все прелести тяжеловесного гостеприимства злобной вдовы с ее сыном, Бертраном Пикьером. Ее сердце так билось, что чуть не выскакивало из груди. Перед ней словно оживала вся эта атмосфера, тени и блики света, запахи и шумы, звуки голосов, раздающиеся в огромном доме, который так никогда и не стал ее родным домом. Она как будто слышала униженные слова Раймонда Маури, усугубленные его положением просителя. Его лицо, их враждебные лица. Гильельма вновь увидела каменную физиономию своего мужа, его массивную фигуру, грубые руки. Эту лестницу, по которой она каждый вечер поднималась в спальню. Ее начали душить слезы.
Бернат, протиравший вином нож, перед тем, как повесить его себе на пояс, поднял голову и взглянул на нее.
Внезапно, до того, как он успел что–либо сказать или сделать, Гильельма резко вскочила и, заломив руки, обратила к нему умоляющий взгляд:
— Забери меня с собой, Бернат! Забери меня, все равно куда, в любое место, где я могла бы служить добрым людям.
Бернат протянул к ней руки.
— Ты тоже хочешь уйти в подполье? Теперь, когда стало так опасно? Гильельма, ты хорошо подумала?