«Я внушил сомнамбуле, что меня нет в комнате. Когда мои ассистенты убедились, что внушение реализовалось, стали уверять ее в обратном: что я в комнате и разговариваю с ней. Но уверения были напрасны, она была убеждена, что над ней просто смеются. Тогда я стал перед ней и, глядя ей пристально в глаза, кричу: „Ведь вы же видите меня, вы только притворяетесь, что не видите. Вы обманщица, вы хотите меня обмануть“. Она никак не реагирует на мои слова и продолжает разговаривать с присутствующими в комнате. Я продолжаю тоном полнейшей уверенности: „Вы скверная женщина. Два года назад вы родили ребенка неизвестно от кого. Рассказывают, что вы постарались от него избавиться“. Она сохраняет совершенно спокойное выражение лица и не шевелит ни одним мускулом. Но так как мне хотелось удостовериться, можно ли при помощи такой отрицательной галлюцинации (внушение, что меня нет) произвести грубое насилие, то я быстрым движением поднял ей юбку и сорочку. Обычно она крайне стыдлива, теперь же позволяет делать над собой что угодно и нисколько не краснеет. Я убежден, что ее можно было бы изнасиловать в этом состоянии и она не стала бы даже сопротивляться. Вслед за этим я прошу своего ассистента вновь внушить ей, что, проснувшись, она увидит меня в комнате. Она замечает меня, но решительно ни о чем не помнит. Я говорю ей: „Вы же меня только что видели, я говорил с вами“. — „Нет, вас здесь не было“, — отвечает она в полном недоумении.
— „Нет, я здесь был и говорил с вами, спросите хотя бы вот этих господ“. — „Их-то я видела. Господин П. даже хотел меня уговорить, что и вы здесь. Но ведь, право, смешно, вас здесь не было“. — „Подождите минутку, вы сейчас вспомните, что я вам говорил и что я с вами делал, пока меня, как вы уверяете, здесь не было“. — „Но ведь это же абсурд, как могли вы мне что-нибудь говорить, а тем более делать, когда вас не было“. Я отвечаю серьезным тоном, стараясь подчеркнуть каждое слово:
— Прекрасно, пусть меня не было, тем не менее вы вспомните сейчас обо всем. — Она задумывается на мгновение, потом краснеет и говорит:
— Нет, это немыслимо, мне это приснилось. Вас же не было.
— Что же я вам говорил в этом „сне“?
Ей стыдно повторить мои слова. Однако я настаиваю.
Наконец она говорит:
— Вы сказали мне, что у меня был ребенок.
— А что я делал?
— Вы кололи меня булавкой.
— А еще что?
Заливаясь краской, она с трудом выговаривает:
— Нет, нет, этого я бы не допустила, мне все приснилось.
— Что же вам приснилось?
— Что вы… что вы подняли мне платье и…» (Bemheim, 1889, р. 79).
В заключение Бернгейм говорит: «Таким образом, мне удалось вызвать воспоминания обо всем, что я говорил и делал, между тем как действительно можно было бы предположить, что она меня не видела. На самом же деле она меня видела и слышала, несмотря на то что совершенно меня не замечала. Убежденная внушением в моем отсутствии, она преградила доступ в сознание всем впечатлениям, исходящим от меня. Или, вернее говоря, ее психическая деятельность отвергла все такие восприятия, как только они поступали извне, и настолько их уничтожила, что я бы смог пытать ее всеми физическими и моральными средствами, она все равно не заметила бы меня. В отношении меня она была слепа и глуха, поражена полной психической анестезией: все чувственные раздражения, исходившие от меня, хотя и воспринимались, но не доходили до сознания» (там же, р. 80).
«Тот факт, — заявляет Бернгейм, — что можно пробудить воспоминания, казавшиеся совершенно исчезнувшими во время гипноза, говорит о том, что сознание не уничтожено совершенно. Сомнамбула никогда не действует как автомат, бессознательно, напротив, она слышит, видит, понимает все, что происходит» (там же, р. 80).
Классик гипнотизма безусловно прав: сомнамбула не автомат. В гипносомнамбулизме сохраняется сознание. Это видно из того, что загипнотизированный может выполнять любую сколь угодно сложную работу, требующую напряжения интеллектуальных сил: играть, как актер в театре, музыкант на концерте и т. п. Он может играть в шахматы, и хорошо играть. А при внушении образа чемпиона мира будет играть еще лучше. Если перед ним поставить преграду или направить его в пропасть, он легко обойдет препятствие или свернет в сторону от опасности. Не затруднит сомнамбулу действовать и наперекор внушению, когда оно идет вразрез с ее убеждениями. Не следует забывать, что в концепциях, идущих от Лейбница, бессознательный психический акт рассматривался как интеллектуальный по своей природе, как акт, представляющий какое-либо содержание. Его неосознаваемость означала, что он лежит за пределами сознания, но не интеллекта.
