— Ах, хотела бы, но в Лондоне у меня назначена встреча.
— Все так же живешь и работаешь в городе?
— Ага, за все свои грехи.
Бросаю взгляд на часы, и Алекс, уловив намек, достает из кармана визитку и протягивает мне.
— Вот, позвони, пообщаемся.
— Обязательно. Приятно было с тобой повидаться, Алекс.
Оба заявления лживы, но ни одно угрызений совести у меня не вызывает.
Наконец-то удираю, и как раз в этот момент припускает дождик.
Когда я добираюсь до переполненной автостоянки, на быстрое бегство уже нечего и рассчитывать. Вставать в очередь машин на выезд мне неохота, и я просто сижу за рулем и наблюдаю, как вид за лобовым стеклом превращается в размытую палитру унылых красок. Если Бог существует, подобрать денек дерьмовее спровадить Эрика у него навряд ли получилось бы.
Проходят минуты, и пасмурная погода и похороны наконец меня добивают. Без какой бы то ни было видимой причины по щеке вдруг скатывается слезинка. А за ней еще одна, и еще.
И на меня обрушивается вся тяжесть утраты. Эрик умер. Умер человек, ставший мне настоящим отцом, в отличие от Денниса Хогана, этого жалкого суррогата родителя, которого я отродясь не видела — да никогда и не стремилась увидеть, честно говоря.
Волевым усилием останавливаю дальнейшую мокрую манифестацию на щеках и отыскиваю в бардачке бумажный носовой платок. Скорбь — эмоция коварная. За последние годы я достаточно настрадалась от нее, так что все ее уловки мне хорошо знакомы. Затаится себе в темном уголке сознания, и когда уже думаешь, что она убралась, возьмет и заявится в самый неподходящий момент. И в конце концов смиряешься с тем, что никуда скорбь не денется. Пускай даже ее острые грани со временем и сглаживаются, все равно она на протяжении месяцев, а то и лет омрачает каждую подсознательную мысль.
«Соберись, баба!»
Что ж, внимаю собственному указанию. Замечаю, что дождь прекратился и со стоянки исчез последний автомобиль. Пора двигать домой.
Дорога до кладбища по сельской местности Суррея обернулась тем еще стрессом, поскольку выехала я из Лондона с опозданием. Теперь же можно не спешить и от души наслаждаться пасторальными пейзажами за окном. И хотя работу в провинциальной газетенке я ненавидела, те годы привнесли приятное разнообразие в мое пожизненное заточение в Лондоне. Покидая городок, я пообещала себе, что однажды сбегу от бетона и толп и стану доживать свои денечки среди сельской идиллии. Похоронили Эрика в деревушке Элфорд по той причине, что по выходе на пенсию он здесь поселился, и я прекрасно понимаю его выбор.
Однако на данный момент моя, с позволения сказать, карьера удерживает меня на привязи в Лондоне.
Я неспешно качу по проселочным дорогам, и мысли мои возвращаются к Алексу Палмеру. Красавцем он никогда не был, а с годами еще и прибавил в весе, расплатившись за новые килограммы частью шевелюры. Интересно, что он обо мне подумал… Сильно ли я изменилась за время, что мы не виделись? Волосы я стригу коротко и крашусь в светло-золотистый, благодаря чему седины не заметно, и мне удается сохранять относительно стройную фигуру — признаюсь честно, благодаря хорошим генам по материнской линии, а вовсе не всяким диетам и физическим упражнениям. Но вот на лице годы, несомненно, отразились. Не в последнюю очередь потому, что я любительница выпить, да и покурить порой не прочь. Грубо говоря, лицо у меня несколько «поизносившееся».
Вне зависимости от степени физической сохранности каждого из нас, встреча с Алексом служит напоминанием, что время движется с пугающей быстротой. И с каждым прожитым годом как будто все больше и больше ускоряется. Да, была у меня стадия самоубеждения, будто я еще и полжизни не прожила, однако после сорок шестого дня рождения пришлось признать, что девяносто два года — это уже несколько чересчур.
Понимая, что подобными размышлениями лишь вгоняю себя в депрессию, я включаю радио.
Навигатор подсказывает, что на следующем перекрестке необходимо свернуть направо. Я подчиняюсь и оказываюсь на очередной однополосной дороге. Из-за извилистости и высокой живой изгороди видимость ограничена, и во избежание лобового столкновения с каким-нибудь трактором я еле ползу. После двух изгибов, впрочем, дорога выпрямляется, что позволяет мне поддать газу.
Живые изгороди расступаются, и глазам моим предстают поля да голые деревья. Нисколько не сомневаюсь, летом здесь очень живописно, но в это время года, да еще под таким мрачным небом, сердце лишь наполняется тоской и тревогой.
Краем глаза замечаю слабый синий всполох. Свет исчезает и появляется вновь.
Притормаживаю и кошусь в боковое зеркало. И задерживаю на нем взгляд, увидев источник синих вспышек: на площадке возле нескольких одноэтажных строений стоят три полицейские машины.
Любой хороший журналист скажет, что одна полицейская машина еще ничего не значит, но вот две и больше, в особенности с включенными мигалками, почти наверняка свидетельствуют о сюжете для репортажа. И потому целых три машины служат для меня непреодолимым искушением.
На первой же достаточно широкой обочине я останавливаюсь.
