Я ли не доискивался истины? А когда ваша кухарка давала мне помои вместо полагавшейся мне похлебки, припрятывая деньжонки, выдаваемые ей на лучшую пищу для меня, и прикапливая себе за мой счет капитал, так разве ж я не отходил от миски, даже не прикоснувшись к еде, и не бродил после голодный по всему дому?.. Я хорошо понимал, что она крадет эти деньги. Я видел всю правду, а вы, который доискивались ее и печалились о том, что я день ото дня все больше тощаю, что у меня стали ребра просвечивать, вы никогда ничего не примечали! Или вы скажете, что я не выражал всех своих чувств и мыслей! А разве я не тянул вас за штаны на кухню, чтобы вы нашли мне там что-нибудь поесть?.. Но вы просто не умели меня понять!.. Вы ударили меня палкой, как надоедливое животное и отогнали меня в угол. А я, избитый и голодный, ворчал и скалил зубы. Как же вы сами, вы, человек, выражали свои чувства?.. Разве не таким же криком и стоном, если у вас только что-нибудь на самом деле болело? Нечего вам хвалиться даром слова — он есть и у попугая. Я не говорил словами, правда, но выражал же я свои чувства присущим мне языком, знаками. Язык вашего балета и пантомимы никогда не был понятнее моего, а ведь вы превознесли его на степень искусства! Нет, не было между нами особенной разницы!..
— То есть... такой уж особенной... правда, не было... но... все-таки... — жалобно бормотал я.
— И вечно это „но“! — воскликнул он, с отчаянием заламывая ноги. — А вспомните-ка, был ли у вас в минуты печали друг вернее меня? Вы забыли уже, как я ложился у ваших ног, когда чувствовал, что вы угнетены и мрачны, с каким сочувствием я глядел в ваши глаза. Помните ли вы, как вы раз воскликнули: «какой разумный взгляд у этого животного». Так разве же отгадывать чужую печаль, грустить, стараться спокойно вести себя, чтобы не раздражать вас, сочувственным взглядом смягчать ваши невзгоды, развлекать вас в одиночестве, это все — ничто, это все не уяснило вам, что и во мне живут разум и чувства, — одним словом, все то, что вы называете душой.
— Ба!.. Старая история... это инстинкт!..
— Вот это мне нравится! — воскликнул он. — Всю жизнь вы копались в книгах, питались всякими чужими мудрствованиями, но ведь вы то сами, со всем вашим хваленым разумом, не видели даже того, что творилось тут же, под вашим носом. Мне просто стыдно было глядеть, как ваша жена на каждом шагу обманывала вас с тем музыкантом, а вы при всей вашей мудрости совсем не примечали этого. Вы дружески подавали ему руку и целовали при нем в лоб свою жену, и не подметили ни разу, как он закусывал губы, а она иронически улыбалась. А я вот, как только он впервые переступил порог вашего дома, тотчас был неприятно встревожен каким-то злым предчувствием. Я рванулся из под стола, зарычал и вцепился зубами в его ляжки. Вы тогда безжалостно избили меня, — и после этого я себе сказал, что больше не стану вмешиваться в это дело!.. А у вас открылись разве когда-нибудь глаза на это? Вспомните-ка, как вы однажды, безо всякого повода, когда они как-то ушли вместе на концерт, как это бывало не раз, сорвались вдруг со своего места и комкая в руках какую-то бумажонку, хрипло воскликнули: „неужели же они вместе обманывают меня“. Инстинкт, тот инстинкт, который вы так презираете, первый шепнул вам правду, шепнул безо всяких данных на то. Но ваш
Это было уже слишком. Я привстал.
— Неро! прошу тебя!... без таких сравнений...
Он засмеялся.
— А! Господин профессор, вы соблаговолили рассердиться... Вы, господин профессор, дурно настроены... Ну, в таком случае мой привет вам, уважаемый господин профессор... Я зайду еще как-нибудь вас наведать, когда вы будете в лучшем расположении духа.
И иронически улыбаясь, он выскользнул через щель из моей кельи.
Я был взбешен как... собака. Я с ужасом и отвращением думаю теперь об его визите. О, я охотно согласился бы на то, чтобы не обладать душой, лишь бы у него ее не было!.. Небеса теперь стали мне тесны!..