Мы оставили свои вещи в гардеробе, облачились в халаты и бахилы с масками и пошли к реанимации – вдруг удастся что-то узнать? Но нас вежливо и настойчиво попросили посидеть в холле, потому что мы стояли на дороге и мешали проезду каталок. Пришлось переместиться туда – нам же все равно, где ждать Надю.
Чтобы как-то разрядить напряжение, я спросила:
– Иван, чем таким занимается Рамзес, что ему пить нельзя?
– У нас это называется каскадер, а у них – не помню как. Он говорил, да я забыл, – машинально ответил он.
– А где это «у них»? – вяло удивилась я.
– В Америке, – наверное, тоже решив немного отвлечься, сказал он. – Периодически проводятся… Не знаю, как это точно называется… Ну такие смотры-конкурсы профессионального мастерства. Рамзес тогда еще в России жил и работал. Вот на таком смотре они его заметили и пригласили к себе. Он уже давно там, но здесь его родители, вот он их и навещает, когда получается. А получается нечасто, потому что он очень востребован. У него всяких регалий и наград до черта, его считают одним из лучших каскадеров мира, и поэтому страховка по максимуму. Ему за каждую царапину такие деньги платят, которых никто из нас никогда не заработает. И профсоюз у них такой, что попробуй не заплати. Так что он чисто случайно здесь с нами оказался.
– Вы Бин от Ря-бин-ин, Мар-кин – это Кино, а Рамзес?
– Рамзаев, – ответил он.
Опять повисло тягостное молчание, и тут я поймала себя на том, что жутко хочу есть, и я, не выдержав мук голода, проскулила:
– Иван, очень сильно кушать хочется, а я свой пакет у вас в машине забыла. А там кофе и бутерброды. Может, перекусим?
– О черт! – воскликнул он. – Мне жена полную сумку пирожков дала и два термоса с чаем.
– А мне – большой контейнер с пловом, – добавил Сергей. – В термосумке, еще горячий должен быть.
И мы расположились на обед в машине, а у запасливого Ивана в багажнике нашлись упаковки одноразовых тарелок, стаканчиков, а также вилок и ложек. Так что перекусили мы вполне пристойно, наступил момент кофе с сигаретами, и в это время возле больницы затормозила машина, из которой вылезла Надежда.
Мы чертиками выскочили из джипа, и Надежда увидела меня. Но мне она только кивнула, а вот при взгляде на Ивана и Сергея в ее глазах вспыхнула такая ненависть, что удивительно, как они замертво не попадали.
– Какие же вы сволочи! Твари неблагодарные! – подойдя, начала она. – Да я все время только и слышала: «Мои мальчики научились плавать! Нырять! Ходить на лыжах! Кататься на коньках! Ловить рыбу! Варить уху!». Да он же вас как родных детей любил, вы это понимаете хоть задним числом? Он у жены все сына просил, а она ему в ответ: «Сын до венца, а дочь до конца! Не будет тебе сына. Девки хватит». Вот он с вами и возился. А вы ему за такую любовь, как отплатили? Вон он, результат вашей любви и заботы! – Она кивнула на больницу. – Что, трудно было время от времени ему звонить? Интересоваться: «Кузьмич! Дядя Слава! Может, тебе какая помощь нужна?» Но нет! Не дождался он этого от вас! А теперь спохватились! А чего задергались-то? Вину свою почувствовали? Хренушки! Вам опять его помощь понадобилась. Вот вы и рванули сюда! Да чтоб к вам, сволочам, ваши дети так же относились!
Надежда плюнула им под ноги и решительно направилась в больницу.
– Ее же не пустят в реанимацию, – сказал чувствовавший себя очень смущенным Иван.
Стоявший с опущенной головой, уставившись себе под ноги, Сергей ничего не сказал, а я только хмыкнула:
– Ее не пустишь! Как же! – и бросилась следом за Надей.
И действительно, та уже оставила шубу в гардеробе, достала из пакета бахилы, халат, шапочку, маску – словом, экипировалась по полной и направилась в сторону реанимации. По-хозяйски открыв дверь, она шагнула внутрь, я, естественно, шмыгнула за ней, но благоразумно осталась возле двери в коридор. Медсестра попыталась остановить ее, но та отмахнулась от нее, как от мухи:
– Посторонись! Зашибу!
На помощь медсестре бросились сразу несколько человек, но Надежда прошлась по ним, как танк по ромашкам, и зашла в палату.
Конечно, она помнила другого человека, сильного и здорового, но и сейчас безошибочно узнала своего Кузьмича, хотя его, наверное, после всего пережитого и мать родная не узнала бы.
Кузьмич лежал голый, облепленный датчиками, под капельницей и с трубками во всех возможных местах, а она нагнулась к нему и положила свою руку поверх его.
– Слава! Славочка! – позвала Надя. – Ну вот и свиделись, мой хороший. Что же ты так неаккуратно? Ну да ничего! Поправишься! Были бы кости, а мясо нарастет.
Я слушала ее и не верила своим ушам. И это была медведица-Надя, которую я знала много лет? Которая могла матом послать так, что стены краснели? Которая не боялась ни бога, ни черта? Которая и Клаве могла в глаза наговорить такого, что мало не покажется? Но это была та самая Надя! Ее довольно грубый, хрипловатый голос звучал сейчас так нежно, так мягко, словно она пела колыбельную своему ребенку.
