Она приказывала подавать широкие носилки, и они вместе совершали прогулки, доверчиво болтая, как прежде. Целыми днями она его не отпускала от себя. Под ее охраной он чувствовал себя спокойнее.
Вечерами она, покорная, приходила к нему; она, завоевавшая ему трон и повелевавшая ему когда-то каждым своим жестом. Она целовала и обнимала его, бросалась ему в ноги, и обезумев, заливаясь слезами, умоляла: — Верни ее!
Слова эти были как бы эхом того, что говорила Поппея. Ведь и она уговаривала его: — Верни ее!
Нерон не знал о том, что в это время происходило в его дворце.
Однажды, когда он там находился и, сидя у себя в архиве, рылся в рукописях, до него долетел шум.
На Форуме прошла молва, что Октавию вернули из ссылки и тайно водворили в отдаленные покои дворца.
На улицах стали образовываться группы; обсуждались события; народ надеялся на перемену. Разраставшаяся толпа устремилась ко дворцу, чтобы приветствовать возвращенную из изгнания молодую императрицу. К манифестантам присоединялись кучки любопытных и смутьян. Толпа потоком хлынула вперед. Она опрокидывала статуи Поппеи и увенчивала розами изображения Октавии.
Нерон прислушивался к шуму со смешанным чувством страха и недоумения.
Охрана защищала дворец. Она отогнала обнаженными мечами толпу, которая уже ринулась на мраморную лестницу, чтобы прорваться к императору. Внезапно распахнулись двери зала, в котором находился Нерон. Перед ним предстала Поппея, растрепанная и без вуали.
С первого взгляда было видно, что она прибежала во дворец сквозь скопище народа, с опасностью для жизни. Она еле переводила дух…
Вид этой преследуемой женщины, чьей смерти с угрожающими криками требовала толпы, и которая пробралась сюда, оборванная, как потаскушка — тронул Нерона.
После долгой разлуки красота ее с новой силой взволновала его. Он был потрясен ею.
— Что случилось? — спросила Поппея укоризненно, словно привлекая его к ответу.
Нерон почувствовал угрызение совести.
Он стал убеждать ее, что все происходящее — лишь комедия.
Послышалась музыка. Флейтисты заиграли перед дворцом. Некоторые стали бросать в окна цветы.
— Это — в ее честь, — рассмеялась Поппея, — флейтисты имеют основание радоваться…
Но в рядах толпы пробежал ропот. Несколько свистков прорезало воздух. Полетели камни.
— А вот это относится ко мне!
— Нет, ко мне… — пробормотал Нерон.
— К нам обоим; мы пропали, они желают нашей гибели; как «преданнейшая мать», так и «преданнейшая супруга».
Нерон опустился на сиденье.
— Теперь мне надо идти, — сказала Поппея, — я только пришла с тобой попрощаться. Не допускай посягательства на свою жизнь! Нельзя ждать, пока оно осуществится. За твоей спиной уже привезли сюда Октавию. Завтра найдут для нее нового императора.
Нерон стал прислушиваться к тому, что происходило на улице. Шум утих. Охрана доложила, что толпа разогнана. Опасность миновала. Император попросил Поппею остаться. Он сел рядом с ней.
— Я это предсказывала! — произнесла она с горечью. — Я знала об этом, говорила тебе, но ты мне не поверил.
Император молча взял ее руку.
— Ты была права, и только тебе можно верить! Теперь я прозрел! — и он устремил взор вдаль. — Я, наконец, увидел всех… если бы только я мог видеть и тебя, дорогая, не испытывая боли…
— Боли? Отчего?
— Оттого, что я так сильно люблю тебя…
— Так почему ты не хочешь быть счастливым? — твердо спросила Поппея. — Почему ты боишься полноты счастья, огромного, необъятного счастья?
Нерон привлек ее к себе и припал горячим лбом к ее груди.
— Сегодня же я пошлю Октавию в Пандатарию.
Пандатария — остров, куда ссылали приговоренных к смерти — представлял собой вредную, болотистую местность, где осужденные быстро погибали.
— А Отон? — напомнила Поппея. — Ведь и он стоит между нами!
Прижавшись к Нерону, она взмолилась: — Освободи меня от него!
Император назначил Отона наместником в Лузитании; ему были устроены торжественные проводы.
Со дня демонстрации дворец Антония был, по требованию Нерона, окружен усиленной стражей, и у Агриппины отняли свободу даже в ее доме. Она ждала… Вся ее жизнь превратилась в сплошное ожидание.
Она постоянно носила при себе кинжал и за каждой трапезой дважды принимала противоядие, как это вошло в обычай в влиятельных кругах Рима.
Общество римских арфистов сперва снимало на «Via Appia» лишь две комнаты, где его члены собирались для обсуждения своих профессиональных нужд. Здесь также продавались по удешевленным ценам инструменты и струны. В этом скромном помещении артисты ежедневно ужинали, набивая пустой желудок мясными обрезками и кислыми бобами, запивая их скверным вином и скрашивая скромную трапезу песнями.
